Чтение онлайн

– Уберите эту дрянь! – Завопил Нейман, наполовину разъярённый, наполовину перепуганный. – Уберите!

Он замахал руками, затем попятился назад, видимо, желая оказаться как можно дальше как от мёртвой крысы, так и от меня. Я пожал плечами, однако послушно схватил трупик за хвост и выбросил на улицу через открытое окно.

– Или нарисуйте её. – Я повернулся и показал пальцем на храпящую женщину. – И назовите картину, например... «Отдых портовой шлюхи».

– Вы что, с ума сошли?! – Его голос с дисканта изменился на почти басовитое ворчание. – Что вы мне тут за ерунду рассказываете?

Кто бы захотел на картине увидеть шлюху? А кроме того, это никакая не шлюха, а моя невеста, – добавил он надменным и обиженным тоном. Потом уставился на меня, прищурив глаза, видимо, у него было плохое зрение. – И вообще, во имя святой задницы Вельзевула, кто вы такой и что здесь делаете?

– Мордимер Маддердин, инквизитор, – представился я, не до конца в соответствии с фактическим состоянием, ибо пред Богом и истиной официально не получил ещё инквизиторского звания. Но ведь никто не будет вникать в подобные нюансы. Впрочем, духом, сердцем и разумом я уже чувствовал себя служителем Святого Официума, хотя ещё и не были подписаны последние документы.

– Инквизитор, – повторил он уже без злости и плюхнулся на сиденье. – Вы знаете, с этим Вельзевулом, это просто такое выражение...

Я это знал, ибо различные подобные высказывания имели популярность в разных частях нашей страны и в различных средах. Люди искусства превосходили всех в изобретении всё новых и новых нелепостей, например, клянясь частями тела дьявола, или возвеличивая неимоверную мужественность, якобы характеризующую сатанинское отродье.

– Выражение или нет, а, тем не менее, грех, – заключил я. – Я уже видывал людей, которые и за меньшее преступление попадали в наши подвалы.

Несмотря на царящий в комнате полумрак, я заметил, что ему определённо стало не по себе. Он побледнел, а рука, которую он протянул за кружкой, явственно дрожала.

– Ну что вы, что вы, вы же знаете... – только и прокряхтел он.

– Но я к вам пришёл не по этому делу, – объявил я некоторое время спустя, когда уже услышал, как его зубы вызванивают о край кружки. – И не для того, чтобы вас обвинять, а лишь вежливо просить о помощи.

– Прав-вда? – Сумел проблеять он.

– Вы писали портрет некой Елизаветы Хольц, белошвейки маркграфини, не так ли?

– Елизавета, Елизавета... Не знаю. Поверьте, я правда не знаю, я не придаю значения именам и фамилиям, помню, вы знаете, сами лица. Покажите мне портрет, и я вспомню даже того, кого не видел уже много лет.

– Чего ты врёшь, шакал? – Заскрежетал с кровати голос невесты Неймана, которая, как видно, только что проснулась.

Я повернулся в её сторону и заметил, что она полулежит, опершись на левый локоть, и смотрит на нас. У неё были опухшие глаза, всклокоченные волосы и следы укусов на обвисших грудях.

– Где я вру, где я вру? – Возмутился художник. – Иди спать, шалава!

– А кого ты трахал тогда, не ту потаскушку, что ли? Метлой её пришлось выгонять, еле платье успела схватить...

– Ах! – Нейман с размаху хлопнул себя по лбу. – Так это была Елизавета Хольц?! Кто бы мог подумать, а я, знаете ли, знал её просто как Лизку.

– Дай вина, шакал, – попросила невеста художника угрюмым тоном. – А то я уже скоро помру, так в горле пересохло.

–

«Знал», – повторил я. – Почему, позвольте спросить, вы использовали прошедшее время?

– А ч-что такого? А потому, что я не видел её с тех пор, как эта, - он указал подбородком туда, где лежала его невеста, – прогнала её из моей мастерской. Портрет я не закончил...

– Портрет?! – Выкрикнула женщина. – Какой портрет, ослиная ты морда?! Сиськи и задницу ты её рисовал, а не портрет!

– Эта картина у вас?

– Где там, – буркнул он. – Она его сожгла, шалава. А я создал такую прекрасную работу, вы уж поверьте. Потому что, знаете, когда Лизка входила в студию, то было такое впечатление, словно ты впустил в неё солнечный свет, – добавил он неожиданно серьёзно и мечтательно.

Что ж, если слова Неймана о красоте убитой были правдивы, то надо признать, что он произвёл очень невыгодный обмен. Но так иногда бывает, что ломтик чёрствого хлеба оказывается лучше пшеничных булочек, если его дают тебе бесплатно и как только захочешь.

– Вина, – снова простонала женщина.

Она опустила ноги на пол, видимо, пытаясь встать с дивана, но как только она на миг приподнялась, её зад тотчас потянул её обратно, и она шлёпнулась, раскинув ноги. Без смущения она почесала сначала дряблое пузо, а потом между ног. Я отвёл взгляд, ибо невеста Неймана, со всей определённостью, не была воплощением Венеры и не напоминала в этот момент богиню любви, возникающую из морской пены. Я никогда не чувствовал содомитских устремлений, но клянусь, что если бы меня сейчас вконец обуяла похоть, то я скорее предпочёл бы удовлетворить её с опрятным юношей, чем с этим монстром, создающим впечатление, будто неумелая рука вылепила его из расплывающегося теста.

– Прикажите ей убраться, – посоветовал я. – Нам с вами нужно поговорить.

– Убраться?! – Завопило чудовище с кровати. – Что значит убраться?! Пока я здесь плачу за квартиру, никто не заставит меня убраться. Вы сами пошли вон отсюда!

Эти слова звучали весьма смело, учитывая тот факт, что были обращены к инквизитору, но я не собирался ни спорить, ни драться с пьяной шлюхой. Впрочем, Нейман тут же подскочил ко мне.

– Простите её, простите, – забормотал он. – Это пьяная коза постоянно меня позорит. Позвольте же, пожалуйста, поговорим себе снаружи, может, зайдём куда-нибудь выпить вина. – Он с ужасом посмотрел мне в глаза, но, очевидно, боялся он не меня, а своей сожительницы. Любопытно, ибо, как правило, в присутствии инквизитора люди уже не боятся никого другого. Можно сказать, что мы - квинтэссенция их страха. Даже её символ. А тут, представьте себе, меня на голову обогнала похмельная девка.

– Ну давайте выйдем, – согласился я.

На лестнице до нас ещё доносились вопли женщины, которая поочерёдно то угрожала художнику, то обещала ему неземные ласки, если он принесёт ей бутылку вина.

– Я тебя обоссу! – Взревела она наконец, и я заинтересовался, была ли это угроза, или, возможно, обещание награды. Ведь известно, что люди вытворяют разные вещи под влиянием страсти, а всякого рода богема является первыми, кто находит особое удовольствие в достойных сожаления извращениях, отвратительных порядочным обывателям.