Я, инквизитор. Башни до неба
Шрифт:
– Как прикажете, мастер Альберт, – ответил я.
– Именно это я приказываю. – Он повернулся ко мне спиной, и я видел, что он не собирается больше тратить на меня ни минуты своего времени.
Все подземелья в мире, или, по крайней мере, все подземелья, которые я имел возможность посетить, имеют несколько общих особенностей. А именно: в них холодно, сыро, темно и воняет. Я никогда не привыкну к подобным условиям. К судорожно колеблющемуся свету свечей, которые больше раздражают зрение, чем освещают интерьер, к каплям, стекающим по грязным стенам, к мокрым неровным
Всё это пришло мне на ум, ибо подземелья, расположенные под городской ратушей, не отклонялись от этого достойного сожаления правила. А палач? Разве палач не может быть аккуратно одетым, вымытым и побритым человеком? Или каждый палач должен был выглядеть как тот, что стоял передо мной: здоровяк с кудлатой бородой и всклокоченными волосами, одетый в заляпанный кожаный фартук? Я вздохнул, но ответил на его поклон вежливым кивком головы.
– Я слышал, что буду вам нужен, мастер инквизитор? – Прохрипел он.
Ну, «нужен», возможно, не было правильным словом. Если бы возникла такая необходимость, пытки мог бы провести мастер Кнотте, да и меня учили кое-чему. Но мы, инквизиторы, избегали лично пытать людей, если только существовала возможность препоручить это кому-то другому, профессионально подготовленному к этому делу. Мы предпочитали выступать в качестве друзей обвиняемых и доверителей их самых тайных секретов, а сочетание дружелюбных слов с прижиганием гениталий или раздиранием тела клещами не всегда представляет собой достойную пару.
– Да, это так, – ответил я. – Подготовьте стол и инструменты, чтобы мы могли начать допрос после полудня.
– У вас есть какие-нибудь особые пожелания?
Я покачал головой.
– Не думаю, что будут необходимы особые приготовления. Надеюсь, что будет достаточно показать ему инструменты и объяснить их действие.
На самом деле я считал, что человек вроде Неймана сломается на первом же допросе, как максимум ему раздавят пальцы или прижгут подошвы ног. В случае пытаемых еретиков, кацеров или колдунов дело было не только о том, чтобы они признали свою вину, но и в том, чтобы посредством боли приблизить их к признанию всех своих грехов и искреннему покаянию за эти грехи.
В этом же случае нас не волновало, будет ли Нейман сожалеть о содеянном, мы лишь хотели, чтобы он сознался и выдал сообщников, если таковые, конечно, существовали. Я полагал, что должны были существовать, поскольку художник не казался мне способным на совершение столь жестоких преступлений. Он был всего лишь маленьким крысёнком, старающимся нажраться отбросов, пока его не отогнал хищник побольше. Я бы поверил, что Нейман мог спьяну убить врага или конкурента, хотя думаю, что он скорее насрал бы ему под
Другое, однако, дело, что если бы у всех убийц было написано на лбу «я убиваю», то никто не имел бы проблем с их обнаружением.
– Клянусь ранами Господа Нашего Иисуса Христа, непорочной честью Святой Девы, это не я, инквизитор, это не я!
Нейман уставился на меня с таким напряжением, что его глаза почти выкатились из орбит. Вы только подумайте, как люди меняются под влиянием драматических обстоятельств. Теперь он уже не клялся ни Люцифером, ни святой задницей Вельзевула, а только Иисусом и Его Матерью. Ха, как видно, в душе этого человека осталась капля благочестия.
– Повторяю вам: это не я. Вы ошибаетесь, клянусь вам здесь и готов поклясться перед алтарём!
В его голосе звучала как мольба, так и с трудом удающаяся самоуверенность, так, будто этой театральной самоуверенностью он намеревался убедить меня в правдивости своих слов. Сколько я слышал подобных уверений и клятв. Произнесённых как голосом разумным и спокойным, так и выкрикиваемых с ужасом или ненавистью. Вы спросите, любезные мои, помогло ли это кому-нибудь? Может, когда-нибудь под влиянием пылких отрицаний вины и столь же пылких уверений в невиновности у инквизитора дрогнула даже не рука, а хотя бы одна струна в душе? Клянусь вам, не дрогнула.
– Если не вы, то кто? – Ласково спросил я и положил руку на плечо художника, словно желая его подбодрить.
– Я не знаю, Богом клянусь, не знаю! Я бы никогда никому не навредил, клянусь вам!
Он лежал, одетый только в доходящие до колен кальсоны, а в подземелье было весьма холодно. Я подозревал, однако, что сотрясающая тело Неймана дрожь вызвана чувством, отличным от чувства холода.
– Вы знаете, я так и не спросил, как ваше имя. – Признался я в тоне приятельской беседы. – Скажете мне его?
– Томас, мастер, Томас Нейман, это я. Я хороший человек, поверьте мне, я правда хороший! Мухи бы не обидел, не то что так...
– Ч-ш-ш-ш... – Я закрыл ладонью его рот. – Спокойно, Томас, мы поговорим обо всём. О плохих людях и о хороших, и если ты хороший человек, то выйдешь отсюда, и все обвинения будут сняты.
– Слава Богу, слава Богу. – Он искренне расплакался и даже успел поцеловать мою руку.
– Но должен тебе сказать, Томас. Есть определённое условие нашего разговора, обязательное условие, несоблюдение которого приведёт к тому, что я рассержусь на тебя...
Он уставился на меня выпученными глазами, а его тело ходило ходуном, будто он только что выбрался из ледника.
– А ты знаешь, что будет, если я рассержусь? – Бросил я резко. Он замотал головой так сильно, будто хотел оторвать её от плеч.
– Я должен буду позвать этого человека. – Я дал знак, и тогда палач вышел из своего угла и встал таким образом, чтобы Нейман смог его хорошо рассмотреть.
А посмотреть и правда было на что, ибо перед ним стоял мужчина рослый, широкоплечий, чернобородый, со зверским лицом, будто вырубленным топором. На его плечи был наброшен кожаный фартук, помеченный ржавыми пятнами, а в руке он держал клещи. Он оскалил зубы в чём-то, что, наверное, должно было быть улыбкой, и что сделало его жестокое лицо ещё более жутким.