Я есть…
Шрифт:
– Что? – Стеша, не сдержавшись, занервничала. – Катя, как ты до такой глупости додумалась?
Чувствуя, что дело добром не закончится, Степанида решила рассказать подруге правду. Та, выслушав ее сбивчивое объяснение, сначала затихла, переваривая услышанное, а потом недоверчиво хмыкнула.
– Подожди-подожди, я что-то не поняла. Где ты? У Валентина Ильича? Дома? Это что, шутка такая?
– Да почему шутка?
– Нет? Тогда я не понимаю. Как это дома у Валентина Ильича?
Степанида, сознавая нелепость ситуации, даже расстроилась.
– Кать, со мной все хорошо. Очень хорошо. Просто поверь мне.
– А что происходит? – подруга словно не слышала. – Он тебя позвал? Нет? А как ты туда попала? А почему ты там ночевала? А зачем осталась на ночь? А сегодня тоже там останешься? Где спала? Ты ему есть готовишь? А как он тебя называет? А ты его?
Степанида долго молчала, вслушиваясь в бессвязный словесный поток подруги, потом, потеряв терпение, довольно жестко оборвала ее:
– Да остановись же ты! Хватит, не тараторь. Дай хоть слово вставить. Все, что нужно, ты уже знаешь. Остальные подробности при встрече. Положи трубку и не вздумай никому ничего говорить, слышишь?
– Никому? – опешила Катя. – Совсем никому? Даже Маринке?
– Не знаю. Ну, наверное, Маринке можно. Все, отбой.
Всю неделю Степанида посвятила Валентину. В академии показалась только пару раз, благо, что пятикурсников уже не так контролируют, как вновь поступивших. Лекции пропустила без зазрения совести, а на семинары съездила, не хотела неприятностей.
После занятий летела к Валентину, задыхаясь от едва сдерживаемого воодушевления и детского восторга. Купила себе фартук в крупный красный горох с оборками и домашние тапочки, пару больших махровых полотенец, пачку салфеток и белоснежную скатерть. Выстирала шторы, взгромоздившись на стол, вымыла люстру, отчистила до блеска сантехнику.
– Степанида, мне вас бог послал, – разводил руками Валентин Ильич. – Без вас я здесь точно умер бы.
– Ну, что вы. Поправились бы, конечно, но не так быстро, как без моих котлет, – хохотала девушка, подавая ему свежий бульон и паровые котлеты.
Она умилялась, замечая, как он восстанавливает силы, и с удовольствием готовила обеды, заставляла Валентина есть насильно, делала ему согревающие компрессы, подавала необходимые лекарства.
Валентин Ильич пошел на поправку. Посвежел, стал меньше кашлять, температура больше не поднималась. Он терпеливо дожидался ее, хвалил борщи и супы, и даже не морщился, глотая горькие микстуры.
На шестой день участковый врач пришел на очередной осмотр и позволил больному выходить на улицу.
– Что ж, – сразу засобиралась Степанида, – слава богу, болезнь отступила. Пора и мне, как говорится, честь знать. Дел накопилось по горло. Поеду я, Валентин Ильич, домой.
– Как это – домой? А как же я? – растерянно обернулся он к ней.
– Ну, а что делать-то? – Степанида
«Как это она уедет? Куда? Зачем?» – метались мысли в голове Валентина Ильича.
Он так привык к ней, к ее ласковым глазам, заботливым рукам. Ему полюбились ее негромкие песни, которые она напевала себе под нос, ее легкие шаги, ненавязчивое внимание. Он так привязался к этой необыкновенной девушке с таким редким именем!
За эту неделю его холостяцкая жизнь стала совсем другой: наполнилась ее смехом, пропиталась голосом, заискрилась радостью! Жизнь обрела иной смысл, и только рядом с ней он вдруг понял давно знакомую фразу, что, мол «с милой и в шалаше рай».
Они все еще не были родными, но уже не могли оставаться чужими. Они еще говорили друг другу «вы», но родство душ уже витало в воздухе. Они еще стояли рядом, но уже должны были разойтись в разные стороны.
Она засобиралась, торопясь поскорее оборвать странную неловкость.
Мужчина, глядя на сборы, совсем потерялся. Как ребенок, ходил за ней по пятам, отвечал невпопад, наступал на ноги, бился локтями о двери. Ошарашенно следуя за ней, он словно впал в прострацию. И вдруг в замешательстве понял, что еще минута, и его дом опустеет. И он опять один!
Страх потерять Степаниду сковал все тело железным обручем, но Валентин взял себя в руки и сделал то, что подсказывало его встревоженное сердце.
Он подошел к ней и, чувствуя, что земля уходит из-под ног от страха, прошептал:
– Стеша, пожалуйста, не уходи. Останься.
Она, задохнувшись от этого внезапного «ты», вспыхнула до корней волос, стыдливо опустила глаза.
– Но как? Я так не могу. Нельзя. Зачем?
– Почему нельзя? – он едва дышал от волнения. – Стеша, пожалуйста… Мне кажется, я очень тебя люблю.
– Кажется? – вдруг светло улыбнулась девушка.
Он и сам понял, что сморозил глупость, и, усмехнувшись в ответ, осторожно привлек ее к себе.
– Хочу, чтобы ты осталась со мной. Навсегда! Слышишь? Навсегда…
Он нежно коснулся ее лба, уха, шеи и, вспыхнув страстной горячностью, тронул робкие девичьи губы. Стеша ахнула и, подавшись ему навстречу, полыхнула горячим румянцем. Проваливаясь в жгучую чувственность, она закрыла глаза, и мир, покачнувшись, перевернулся для них двоих.
Те первые декабрьские дни далекой юности Степанида хотела забыть. Да не получалось. Она помнила, как колотилось в ту ночь сердце, как пылали нацелованные губы, как светились от счастья глаза любимого. Она помнила, как лихорадочно скакали мысли, как жарко переплетались тела и как стремительно пролетали ночи.
Она помнила, назло себе, несла в сердце, держала в голове. Но так хотела забыть! Мечтала, чтобы те давние события канули в вечность и никогда не всплывали в памяти ни во сне, ни наяву.