Чтение онлайн

Бесстрастные цифры, возможно, и утомительны, но о чем-то ведь они говорят? Особенно если учесть, что боевые истребители создаются не для рекордов…

Как-то мне показали истребитель удивительной красоты. Законченные аэродинамические формы его были настолько строги и изящны, что казалось, тронь — и услышишь тонкий музыкальный звук. «Скрипка Страдивари…» — пошутил испытатель этой машины. И действительно, она была сработана умелыми руками. Стремительное стреловидное крыло, два киля за кабиной летчика, вместо круглой дыры входного сопла — два прямоугольных

скоса: то же, казалось, назначение, но как продумано и сделано! О скорости, потолке машины, возможных вариантах вооружения я слушал и только головой покачивал от удивления…

Это был реактивный самолет уже третьего поколения. Те, первые, которые нам довелось осваивать вскоре после войны, ни в какое сравнение с ним, конечно, не шли. Сравнивать такое — все равно, что сравнивать современную звуковоспроизводящую аппаратуру с ее пращурами — допотопными дагерротипами или граммофонами.

С первых реактивных самолетов и до последних лично мне вылетать приходилось без всяких провозных на машинах-спарках (сначала ведь конструкторы боевой истребитель готовят, а уж потом — если будет принят — со спаренной кабиной для обучения). Так что как управлять новым самолетом, какой у него характер, особенности — узнаешь только в воздухе, когда назад отступать поздно — летишь!.. Понятно, принцип управления на самолетах со времен братьев Райт не изменялся: ручку двинул от себя — машина камнем вниз засвистела, потянул на себя — на потолок полезла. И все же тысячи нюансов, свойственных только ей, хранит в себе каждая новая машина, а вот когда она это все раскроет тебе, когда станет привычной, объезженной — сказать никто не может.

…Передо мной стоял незнакомый, отливающий холодным стальным блеском истребитель. Его хозяин — шеф-пилот микояновской фирмы, заслуженный летчик-испытатель СССР Александр Федотов — представлял машину, рассказывая, как она ведет себя в полете, как реагирует на действия летчика, где и в чем требуется с ней быть настороженно-внимательным, а где — никаких тебе проблем, капризов или сюрпризов, которые от других, бывало, только и жди.

С Сашей мы давние друзья. Я доверяю этому летчику, как самому себе. Больше двадцати лет он испытывает самолеты, да не какие-нибудь — истребители! За выдающиеся заслуги, мужество и мастерство, проявленные при испытании авиационной техники, Саше было присвоено звание Героя Советского Союза. Есть у него и боевой орден, так любимый фронтовиками, — Красного Знамени, хотя Саша и не воевал, мал еще был. Вот отец его — рядовой пехоты — прошел от Сталинграда до Польши, где и погиб.

Саша не просто смелый и бесстрашный летчик. Профессия испытателя такое предполагает как само собой разумеющееся. Иначе надо сразу же уходить с аэродрома и посвятить себя другому, более спокойному делу. Саша — инженер. К тому же не узкой направленности, а специалист, глубоко разбирающийся в любых вопросах конструкции самолетов, аэродинамики, двигателей. То новое, что ввел Саша в методику испытаний, чему обучил своих товарищей по работе, позволило сказать однажды: федотовская школа… Ему присвоили звание генерала. Отметили Ленинской премией. О золотых да платиновых медалях абсолютного рекордсмена мира, высших наградах Международной авиационной федерации говорить не приходится!

Словом, знакомясь с новой машиной со слов ее хозяина, я не испытывал в ней никаких сомнений. В себе я был уверен, и если что и беспокоило перед вылетом, так это вопрос о том, как будут осваивать машину рядовые летчики строевых частей. Окажется ли она посильной какому-нибудь лейтенанту в пилотировании, боевом Применении? Одно дело — с виду хороша. А норов?..

Короче говоря, я

рассматривал истребитель не просто как пилот, готовящийся к очередному — в который раз! — самостоятельному вылету, а как председатель государственной комиссии по приемке нового самолета для вооружения частей. Соответственно и оценивал истребитель по суровой шкале: быть или не быть?..

Опыт в таких делах накопился у меня уже немалый, так что, выслушав испытателя, изучив все прилагаемые к машине характеристики, я вылетел на ней и сразу понял — в истребительной авиации сказано новое слово. Забегая вперед, замечу, что летчики противовоздушной обороны страны освоили тот перехватчик и сейчас надежно охраняют на нем наше мирное небо. А тогда работа с предложенной строевым частям машиной только начиналась.

И вот я готовлюсь лететь на пуск боевых ракет. Лететь нужно было довольно далеко — от одного из подмосковных аэродромов до жарких южных песков. Там посадка, заправка и работа на полигоне.

Погода, помню, стояла сложная: нижняя кромка облаков замерла на высоте 150 метров, верхняя — на 10000, видимость по горизонту — 2 километра. Вариант, как говорится, далеко не генеральский (в шутку облегченный вариант сложных метеоусловий, когда и видимость получше, и облака от земли повыше — все не так трудно пробиваться сквозь них! — пилоты называют «генеральским минимумом»). Но я взлетел, пробил десятикилометровую толщу облачности, отрегулировал машину триммерами рулей так, что практически она сама выдерживала и заданный курс, и высоту полета — управлял ею играючи, кончиками пальцев.

А утро тогда только занималось. Солнца внизу, у земли, не видно было из-за непогоды, ко мне же оно тянулось все настойчивей. Наконец огромный раскаленный диск выплыл из облаков, и вот на высоте двенадцати тысяч метров, словно над застывшим горным озером, зажглась удивительная по красоте заря. Казалось, что я попал в царство снов…

Оставшись наедине со своими мыслями, я предался беспечным размышлениям. «Вот, — подумалось, — танец маленьких лебедей где бы исполнять — на облаках!..»

И представил вдруг на миг сцену Большого театра, известную балерину, и тут что-то меня смутило. «Как ведь, однако, долго танцует она… Что и говорить, — рассуждал я про себя, — разные там фуэте, антраша выполняет мастерски. Но среди других „лебедей“, юных да расцветающих, положа руку на сердце, слишком ли смотрится?..»

Турбины перехватчика монотонно гудели где-то за моей спиной. Стрелки приборов равнодушно замерли на циферблатах, сквозь фонарь кабины начали пригревать утренние лучи солнца. Движения над бескрайним белым озером не чувствовалось. Казалось, будто все вокруг навсегда остановилось — и облака, и эта машина с удивительными аэродинамическими формами, и сама жизнь… И тогда, к месту или не к месту, подумалось: «А ведь со сцены надо уходить вовремя…»

Мысль мелькнула, но не угасла. Словно тень вошла в мою кабину и стала повторяться все настойчивей:

«Уходить вовремя… Надо уходить вовремя…»

Да, мне шел уже 64-й год. Я летал на всех типах реактивных истребителей, летал без скидок на возраст, как любой молодой летчик, иначе бы и не смог. Врачи, конечно, не раз намекали: «Не пора ли, товарищ маршал, кончать с полетами? Все-таки седьмой десяток…» И теоретически я понимал: конечно, пора, для летчика я давно старик. Но я всегда боялся этих врачей, боялся медленной болезни и лекарств. Боялся жены с заплаканными глазами, которая будет делать вид, что «еще есть надежда…». Боялся себя — немощного, все понимающего и все-таки надеющегося, верящего… И продолжал летать, просто не представляя себя без скорости, без напряженной работы в небе.