Я буду помнить

Эта осень отличалась от всех предыдущих, которые мне запомнились. Не было ни бурного разноцветья красно-желтых красок, ни проливных дождей, ни низкого и холодного осеннего солнца. Небо затянули серые тучи, погрузив город в бесконечные сумерки, а зелень на деревьях быстро пожелтела и, пожухнув, начала облетать уже к концу сентября.

Я не был здесь с прошлого ноября. И все это время в груди, где-то повыше сердца, меня беспокоило странное тянущее чувство. Словно туда привязали невидимую нить. Может быть,

виновата осенняя хандра или нескончаемый моросящий дождь, но ощущение того, что за эту ниточку вытягивают душу, усиливалось.

По этой причине я чаще приходил на городской пляж. Осенью он пустовал, уныло раскинувшись на сотни метров вдоль реки. Только здесь, по какой-то неведомой причине, мне становилось хорошо. Вот и сейчас я сидел на старой скамье, едва возвышавшейся над плотно утоптанным мокрым песком. Скамейка была настолько старой, что десятки слоев краски на ней облупились тут и там, придавая поверхности причудливый рельеф.

Моросящий дождь и хлесткий ветер не убедили меня взять с собой зонт. Так я и сидел, спрятав руки в карманы кожаной куртки, втянув шею и подняв воротник, глядел, вопреки обыкновению, не на реку, покрытую гребнями невысоких волн, а на одинокое дерево у самого края берега. Его крона была настолько большой, что под ее тяжестью старая ива клонилась к воде. Отдельные понурые ветви почти задевали речные волны одинокими пожухлыми листочками, а ствол из последних сил держался прямо, хотя эту битву он давно проиграл. Рядом замерла девушка – именно ее я и приметил сегодня – такая хрупкая, и в то же время исполненная нежности. Каждое ее движение выдавало грациозное, но раненое создание. Мне захотелось помочь ей. Но как это сделать, если во мне самом не осталось сил.

Выходя из дома, незнакомка накинула лишь легкий болоньевый плащик. Но даже порывы ветра, треплющие выпавшие из-под капюшона пряди светлых волос, и мелкая морось, не заставили ее уйти или хотя бы сменить позу. Она застыла мраморным изваянием, и было непонятно, плачет она или улыбается, глядя на спешащую вдаль темную речную воду.

Меня охватило непонятное чувство внутреннего подъема, смешанного со страхом. Я не понимал, что делать: подойти и заговорить или сидеть и любоваться ей, как диковинной птицей, подбитой жестоким охотником. Мне не хватило решимости, а потому, я так и сидел, глядя на незнакомку, пока она не повернулась и медленно не зашагала прочь, сиротливо обхватив себя руками.

Раньше все было иначе. Я приходил на пляж, чтобы набрался сил для следующего дня и постепенно растрачивал их, словно они вытекали, как живительные соки, через многочисленные ранения. Но только не сегодня! Кровь бурлила, заставляя сердце колотиться, словно бы в последний раз. И даже отец, которого я навестил под вечер, удивился перемене. Со дня приезда он корил меня за мрачный вид и резкость в общении. А ведь раньше я таким не был.

Жизнь стала другой, когда я уехал. Почти сразу я почувствовал, что нечто внутри зовет меня назад. Возможно, это

гнетущее чувство возникло раньше, до отъезда. Сказать точно сейчас не могу – все как-то спуталось в голове. Да и не хочу об этом думать, ведь сегодня это не имеет значения! Сегодня я снова вздохнул полной грудью. Сегодня я точно знаю, что завтра вернусь на пляж, чтобы увидеть незнакомку… и заговорю с ней.

Этой ночью мне было не до сна. Я пытался придумать, с чего начать разговор, сочинял реплики для себя и для нее, радовался собственному остроумию и заснул только под утро, уверенный в завтрашнем триумфе. Но придя после учебы на пляж, увидел только одинокое дерево, безуспешно боровшееся с тяжестью кроны. Незнакомки рядом не оказалось.

Просидев до позднего вечера, отправился домой. Весь остаток дня я гадал, почему она так меня зацепила. Проходя через парк, услышал, как кто-то окликнул меня по имени. Я обернулся – ко мне спешит молодой человек, отделившись от шумной кампании. Он улыбался во весь рот.

– Егорка, да быть не может! – восклицал он, ускоряя шаг. – Сто лет тебя не видел! Куда ты пропал?

В голове что-то шевельнулось, но вспомнить его я так и не смог. Хотя и голос, и внешность, и манера говорить, глотая окончания слов, показались очень знакомыми.

– Чего ты встал, как неродной?! Не узнал?

Парень явно обиделся, сдвинув черные брови. Казалось, он сомневался, того ли Егора встретил. Он резко остановился, ожидая бурной и теплой реакции, но, спустя пару мгновений, растерялся.

– Извините, а мы знакомы? – протянул я виновато.

– Конечно! Ты чего? – теперь он совсем смутился и неуверенно оглядывался на свою кампанию, с интересом наблюдавшую за происходящим. – Это же я, Саня!

Последняя фраза была сказана так, словно это решало все, и после нее я должен был радостно воскликнуть и броситься навстречу. Этого не произошло.

– Извини, Саня, но я… правда, не помню, – я повернулся, чтобы уйти. Не хотелось выяснять, откуда этот человек меня знает.

– Ох ты горе ты Егор! – нараспев произнес Саня, и как-то грустно улыбнулся. – Всего год не виделись, а ты уже забыл?

Он словно не верил в провалы в памяти, и всем видом показывал, как его задели. А я тем временем лихорадочно соображал, пытаясь припомнить этого парня. Странно, я никогда не жаловался на плохую память, и тут… Подождав немного, Саня расстроено махнул рукой и, повернувшись, зашагал к своим друзьям.

Этот случай окончательно спутал мысли, заставив на время забыть о незнакомке. Несмотря на это, я продолжал каждый день ходить на пляж и сидеть там, в одиночестве. Только думал теперь об этом случае в парке. Мне вдруг вспомнилось, что перед переездом к матери (обычно я к ней ездил на лето, но тут прожил с ней целый год), отец часто сетовал на мою забывчивость. То позапрошлый день рождения я свой забыл, то вечеринка на новый год из головы вылетела. Но затем он подозрительно быстро перестал этому удивляться, и все встало на свои места.

Конец ознакомительного фрагмента.