X-avia
Шрифт:
Аякс, я нормально теперь питаюсь. Аякс, я в порядке. Аякс, я все знаю.
Я ехала домой летней ночью по темной тайге на своем, да не совсем своем, а по
доверенности, ну и какая разница, никто же не видит, пикапе Toyota Hilux, белого цвета,
трехместном, с большим кузовом, на моем «Хайлаксе», питающемся дизельным топливом
и носящим номер 645. Давайте по-быстрому, weiter weiter1! На обочине, той самой, на
которой живут духи обочин дорог из японской мифологии, стоял
микроавтобус Nissan Largo с номером 332. Треугольник горит, просит S.O.S. Я
остановилась. Вокруг никого. В самой машине – тоже пусто. Одно ясно – стрелка говорит,
что бензина нет. Значит, водитель Ларго пошел пешком до дома по тайге. Бардачок
открыт, из него торчит ворох бумажек, перетянутых канцелярской резинкой и
маркированных стикером «125 RUS». Это квадратик моего автомобильного номера, код
региона, с правой стороны. И номера микроавтобуса, натюрлихь.
«125 RUS» в бумажках – это роман, написанный моим братом Андреем, которого
никогда никто нигде не видел. Я искала его в родительских фотоальбомах – тщетно; звала,
всматриваясь в переливчатую вязкую морсководную лазурь – пусто; отправляла ему
сообщения по всем телеграфным столбам, стоящим вдоль шоссе во все аэропорты мира –
глухо. И та рукопись, получается, единственный мне от него ответ. Не густо. Андрей, он
же Аякс, он же мой мертворожденный брат, думает, что пишет, а на деле не поймет, жив
он или нет. И напоследок выбрасывает в море бутылку с письмом-посланием –
забрасывает в лесу микроавтобус со своим дневником.
Вот, а по ту сторону рампы, в мягких велюровых, посмеялись да похлопали. Сначала
так смущенно, в полтакта, вприглушку, а потом, «в этом бесконечном крещендо»,
разражаясь бурными, искренними, срубившими хрустальную люстру и тяжелый (но не
железный) занавес, аплодисментами, бедолаги получили даже больше, чем указано в
либретто. Я составляла либретто по главам, чтобы было легче ориентироваться, в этих
проклятых чертовых паутинах, они расползались по всем комнатам, в которых не было
электричества, по пыльным дворам, где уж тут успеть их собрать в один незамысловатый
сюжет.
И, черт, я же у него спрашивала. Телеграфировала по всем столбам, даже на дне
Геенны Огненной, что в городе из серии Великих, наподобие Вавилона или Карфагена,
или чего-то такого же мутного и древнего, песчаная труха, влажные плечи выходят на
солнце из гротов. Эй, а вот и любимая фраза (сейчас-сейчас, скоро будет!), я спрашивала у
кромки Эгейского моря (соль и перламутр), у Средиземного (кораблики прочь-прочь), у
даже Мертвого (вообще пустота, но забавно), у Черного (виноград
златопесчаного Андаманского, да и, черт возьми, о да – о да, у самого Японского
(солярка), но – wieder!2 – никакого ответа. Это потому что тебя, Андрей, черт возьми тебя,
сам черт тебя возьми, Андрей, никогда и нигде не было, даже для того, чтобы хоть кому-
то сказать мне, что же делать с тремя простыми сюжетными линиями, да двадцатью
семью псевдонаучными справками.
Я попытаюсь свести свою жизнь к нулю. Привет, Лу Рид! Давайте переделаем еще
чуток повеселее. Лу Рид, это, разумеется, «Heroin, be the death of me»3. Зарина. Ее звали
Зарина. На минус каком-то по счету этаже, за пятнадцать минут до того, как Андрей
сдавал зачет по мифологии (или сравнительной мифологии. Или сравнительному
изучению мифологии. Или чему их там еще учили?), он спросил Зарину из института
1 Нем. «Дальше, дальше!»
2 Нем. «Снова»
3 Англ. «Героин, будь моей смертью.»
изучения восточных культур и античности, что она слушает. Она ответила «Velvet
Underground». И тогда я уже сказала Андрею: «Привет, Лу Рид!»
В тот же вечер, когда Зарина передала привет Лу Риду, я бросилась на дверцы шкафа в
прихожей, клянусь, сама ненамного тяжелее даже одной из них, плюс дверная ручка, это
же еще несколько граммов, это как оправа моих очков или, скажем, часы на запястье, но,
если снять часы либо очки, а, еще лучше, и то и другое, и башмаки в придачу, тогда я буду
весить столько же, сколько дверца шкафа в моей прихожей; я рвусь к ней, перемахивая
через одну ступеньку, на три этажа вверх, выше, еще выше, на слегка потасканном
сцеплении, на плохой, расшатанной и, опять же, слегка потасканной механической
коробке переключения передач, но, after all, я попадаю домой. В бежевую натурность
немного уставших занавесок, они идеально впитывают дым, парфюмерию, слова вслух –
все, что угодно. И, если я очень везучая, а я практически всегда очень везучая, дома
никого нет, и эти колени подламываются вперед, картонные солдатики падают навзничь,
валятся в грязь чеховские люди под телеграфными столбами (см. рассказ «Спать
хочется»), летишь вниз, как за минуту этого – наверх, на самый третий этаж, наверх, вон
из метрополитена, на свет божий; вот-вот, вектор сменился, и всё, всей усталостью – в
кровать, там можно пробыть до самого завтра, там можно думать о великой музыке, об
искусстве, что спасет мир, о правоте Достоевского, о том, что есть захочется только