Чтение онлайн

Кончил Гришин доклад. Молчал комбриг. Потом огромными ладонями схватил лицо Гришина, повернул к себе, посмотрел блеснувшими глазами и… крепко поцеловал растерявшегося взводного. Как бы про себя сказал:

— Жалко, очень жалко ребят, но без крови нашего дела не сделаешь. На этой крови, Гришин, после нас будут строить фабрики, заводы, шахты. Новые люди, свободные люди будут строить. — Голос на секунду вздрогнул, а потом уж другим голосом, тем голосом, к которому привык Гришин, приказал: — Мертвых похороним на стоянке.

Раненых уложить на санитарные линейки. Весь взвод будет представлен к награде.

Прошло тяжелое лето двадцатого года.

С первыми заморозками части конницы подошли к Днепру.

От Львова к Замостью, от Замостья к Владимир-Волынску, дальше от Ровно и Бердичева — дорога на юго-восток.

Пришла конница в Таврию, чтобы «кончить до зимы барона».

Так приказала партия, так велел рабочий класс.

Остался последний враг. За победой здесь, на полях Таврии и Крыма, — отдых, стройка, учеба.

С этой мыслью шли колонны. Торопились тысячи всадников, с одного фронта на другой — кончать войну.

Взвод Гришина, пополненный опять «оказавшимися» в полках подростками (то братишка приехал, то вообще «сродственник», то просто парень-гармонист или «песенник»), пришел в Таврию в составе двадцати четырех человек.

Из «стариков», основоположников взвода, осталось десять человек. Четырнадцать были новичками, присланными во взвод на походе через Правобережную Украину.

В комсомольском ядре взвода десять «стариков» и пятеро «молодых».

— Эх, не весь взвод комсомольский у нас, — частенько тужил Гришин, делясь своими думами с Воробьевым.

— Откуда же взять? Сам знаешь, что за братва осталась. Одесса — мама, — утешал товарища Воробьев.

Во взводе, как и в «сычевские» времена, появилось «барахольство». То не досчитает крестьянка курицу или чувал ячменя, то исчезнет у хозяйки из погреба крынка молока.

Жестоко боролись с «барахольством» Гришин и все комсомольцы взвода.

Устраивали товарищеские суды, изгоняли из взвода, один раз даже на месте преступления выпороли пойманного вора (за это крепко попало от командира бригады).

К приходу в Таврию «барахольство» прекратилось.

У взвода были свои боевые традиции.

Комсомольцы помнили геройскую смерть Мамина, Павленка и других комсомольцев. Эти боевые традиции помогали крепить спайку во взводе, растить сознательность ребят.

К зиме Врангеля кончили.

Марш от Днепра до Геническа, бой за Чонгарский мост, Перекоп и поход в Крым вписали в историю взвода не один бой, не один поступок такой, как Мамина.

Полки бригады, покончив с противником, расположились на левом берегу Днепра, в тридцати километрах от Александровска.

В последних боях под Чонгаром

был ранен в руку и ногу командир бригады. Это произошло на глазах всего взвода. Дивизия, в составе которой была и бригада Нагорного, выполняя приказ реввоенсовета армии, прорвалась в тыл отступающих от Мелитополя в Крым врангелевских частей и загородила им дорогу через Чонгарский мост. На бригаду Нагорного шли главные силы белых. Надо было сдержать их во что бы то ни стало. Две дивизии пехоты и корпус конницы против одной бригады. На одного бойца бригады — десять человек противника. Помощи ждать неоткуда.

Удачно маневрируя, Нагорный старался втягивать противника в бой по частям. Отдельные части белых, отрывавшиеся от главных сил, бригада уничтожала неожиданными и лихими атаками с флангов.

Два раза удавался такой маневр. Белые поняли хитрость комбрига и начали действовать осторожно.

Нагорный ждал с минуты на минуту полков дивизии, шедшей к месту боя его бригады.

Нужны были последние усилия для выигрыша времени. Нужно было атаковать противника.

Нагорный бросил бригаду в атаку. Одним полком ударил с фланга, а другим в лоб.

Около себя оставил только взвод Гришина — последний резерв.

Брошенный в лобовую атаку полк проскочил первые линии наступающего противника. Атакованные побросали винтовки и подняли руки. Волна клинков покатилась дальше. Нагорный увидел, как опешившие под натиском белые солдаты вновь схватили винтовки и открыли огонь в спину атаковавших. Думать было некогда. По одному возгласу комбрига двадцать ребят вырвали из ножен клинки и бросились… Горстка на сотни. Первый же залп белых смел половину взвода. Не почувствовав боли, упал Нагорный.

— Назад, назад! — закричал, поднявшись, раненый комбриг. — Подобрать раненых и галопом в балку, — отдал он приказание побелевшими губами.

«Свое дело сделали. Огонь заставили повернуть на нас, а полк теперь далеко», — мелькала только одна мысль.

Оставив двух убитых и забрав восемь раненых, взвод откатился в балку. Здесь наспех перевязали раненых. В подъехавшую пулеметную тачанку положили Нагорного. Один тяжелый пулемет и восемь ребят вели огонь по белым, отвлекая их от прорвавшегося в тыл полка. Комбриг руководил горсткою стрелков, сидя в тачанке.

— Чаще огонь. Патроны берите из тачанки. Шире расползитесь друг от друга! — кричал он в промежутки между «работой» строчившего пулемета. — Держаться здесь до последнего патрона.

В цепь стрелков, морщась от боли, вползли ребята, раненные в атаке. Только когда наблюдатель крикнул: «Наша дивизия подходит!», Нагорный, белый, как мука, откинулся на облучок тачанки, а раненые в цепи почувствовали рвущую тело на куски боль.

Бригада Нагорного задержала противника. Взвод Гришина в этой последней схватке блестяще решил поставленную перед ним задачу.