Выживание

'Выживание — это не победа над смертью.

Это выбор: как уходить и как оставаться…'

Потря Суровый

— где-то на самых верхних этажах Академии Воинов Предела —

Седой, но всё ещё статный мужчина сидел подле кровати, где лежала донельзя измождённая девушка. Сидел и в который уже раз вопрошал то ли её, то ли окружающую тишину:

— Лаврия, как же так? Зачем? Зачем ты пошла на это?..

Собравшись

с силами, та с трудом, едва слышно, но всё же выдохнула:

— Так… правильно…

'Темница сыра. Решётка крепка. Но земля под ногами — всё та же.

А раз так — ничего ещё не кончено.

Значит, можно грести!'

Родимус Беспечный

Карцер пах камнем, сыростью и прошлым.

А вот страхом — нет, не пах, как бы старательно я не втягивал затхлый воздух. Ведь страх у каждого свой: у одних — кислый, у вторых — терпкий и горячий, а у третьих вообще неосязаемый, если человек прошёл школу самой Жизни и уже давно привык бояться молча.

Делать в карцере, как это водится, было практически нечего, а потому мне оставалось только одно, чем и занимался. Проще говоря, я сидел на каменной лавке, упёршись в стену, да слушал Академию.

Наверное, снаружи казалось, что стены отлично глушат звук. На самом деле — ничего подобного. Сквозь них без труда проникала внешняя жизнь: шаги и бег, слова и выкрики, скрежет засовов и скрип дверей. И далёкий набат часов-эмблемы, который продолжал отмерять время, невзирая ни на что, глухим гулом прокатываясь по всем корпусам.

Я бы с удовольствием присоединился к той жизни, если бы мог, но — увы. Меня удерживала дверь. Делала это, на удивление, надёжно и к моему же великому сожалению, потому что быть здесь периодически становилось вовсе невыносимо. Особенно в те моменты, когда сильно накатывало ощущение внутренней пустоты — карцер напрочь отрезал меня от обоих Средоточий. Вместо привычных тяжести, тепла и Силы в сплетении и голове теперь царила она. Пустота. Мне только и оставалось, что звуками, доносящимися снаружи, пытаться её заполнить. Получалось не очень.

После Арены ожидал разного: мести «Свидетелей Чупакабры», допроса, казни под видом возмездия, благодарности под видом обвинения, обвинения под видом благодарности. В нашем проклятом мире любой из этих вариантов мог получить правильную печать, если подобрать нужного человека и достаточно ровно положить бумагу на стол.

Сигнус умер.

Факт простой, как и совершённый мной удар Бременем. Слишком простой для того количества людей, которым теперь требовалось сделать его сложным.

Я сделал так, чтобы шея «чупакабры» оказалась под Щитом. Помнил удары часов, возвестивших пришествие Четвёртой Орды. Знал, что Цена Вечности забрала очередной кусок живого прошлого, оставив мне взамен бледную тень и аккуратную запись в «книге» с отметкой [Потрачено].

Считал ли себя неправым? Нет. Все правила к тому моменту уже умерли. Они сделали это раньше Сигнуса, потому что их переломало вместе с костями Меланиты.

Вот что занимало мои мысли, и оно же шептало: «Власт,

нам надо выбраться как можно скорее и во что бы то ни стало!». Незнание всегда заставляет волноваться чересчур сильно. Ты сидишь во мраке и надумываешь всякое…

Я не был исключением.

Меня увели слишком быстро, а до того всё внимание занимал «чупакабра» — его внезапное Отклонение и борьба с запущенным им же Атрибутным Штормом… И мысль, что я обязан это остановить. А если быть честным до конца — отомстить. Отомстить за каждое ребро, за плечо и бедро, за каждый сустав и палец. За каждую, даже самую мелкую трещинку!

Меланита изначально была «серой», была гильдейской. Но уже давно стала родной, если послушать ту часть меня, что никак не советовалась с головой. Между мной и девчонкой всякое было: недоверие и нож, недосказанность и поцелуй, Искажение и Лёд. Но всё ещё оставалось очень и очень много опасного молчания. Такого, что нормальные люди давно бы уже либо поговорили открыто, либо разбежались по разные стороны.

Я и думал сбежать.

Пока вокруг Арены кричали, пока наставники пытались обуздать последствия Шторма, пока кто-то пытался понять, означает ли набат конец сражения или это конец вообще всему, во мне билась мысль — уйти. Открыть серый, мёртвый и честный проход туда, где нет ничего и никого, кроме странного праха и одинокого стола. А уже оттуда, из Бесцветья, проскользнуть в любой практорий и сделать ноги из Академии в неизвестность.

Почти выбрал этот вариант.

Почти — потому что Бремя после Цены ещё оставалось неподъёмным. А потом древний Иатрий, вдруг оказавшийся рядом, сказал, что Меланита жива.

И я остался.

Вероятно, самые глупые решения именно так и выглядят — не подвиг, не клятва, не большой внутренний монолог, а простое и невозможное «нет».

Нет, я не брошу переломанную Мелу.

Нет, я не дам Академии и «свидетелям» решить всё без меня и на меня же повесить всех Побитых Собак.

Нет, я не стану человеком, который умеет открывать дверь в Бесцветный Мир «неживых», но не может дождаться одну-единственную живую.

За всё это меня и упекли в темницу сырую да за крепкую решётку. Закрыли с удачной для всех причастных формулировкой: «До выяснения обстоятельств». Формулировка, которая легко позволяет держать человека взаперти сколь угодно долго, пока обстоятельства выясняются в нужную, верную сторону. А если вдруг нет, то всегда можно начать выяснять новые.

Первый день мне никто ничего не говорил. Второй тоже. На третий, кажется, принесли еду получше прошлой, и я решил, что либо меня собираются казнить с уважением, либо кто-то перепутал поднос. Вместе с последним очень хотелось верить, что туда никто не плюнул. Но Голодная Смерть всегда рядом, и как минимум ради одной человечки я обязан был остаться сильным и выйти отсюда с гордо поднятой головой. Так что плюнул сам да заточил принесённое.

Снаружи было суетно. Там бегали, там спорили, оттуда же ко мне докатывались и последние новости: «Орда», «восточный тракт», «списки из самостоятельных и корпусных», «наследника „свидетелей“ убили». Последнее повторялось реже прочего, но с таким оттенком, что холодок нехорошего предчувствия табуном гонял по спине: «чупакабры» должны были взбеситься. Скорее всего, так и было.