Высшая мера
Шрифт:
– Слушай, Апыхтин!
– воскликнула Катя, отстраняясь.
– Я чувствую, что ты не хочешь идти сегодня на работу.
– А как ты догадалась?
– Апыхтин еще не потерял способность краснеть, но в полумраке не было заметно его пылающих щек.
– Я бы сказала, но мне неловко… По-моему, ты готов немедленно вернуться в спальню, а?
– Как ты права, как права… - Апыхтин виновато склонил голову.
– Ничего, скоро Кипр, - усмехнулась Катя.
– Наверстаем.
– Одна надежда на Кипр… - И Апыхтин вышел на площадку.
Чуть помедлив, Катя дождалась, когда он обернется, подмигнула, махнула прощально рукой и лишь после этого закрыла
Свежевымытый «мерседес» цвета мокрого асфальта стоял, посверкивая на солнце еще не высохшими каплями влаги. Затемненные стекла были протерты, хромированные накладки сияли празднично и почти торжественно. Распахнув дверцу, Апыхтин упал на мягкое сиденье рядом с водителем и, откинувшись на спинку, закрыл глаза.
– Привет, Гена, - сказал он, улыбаясь в бороду - он до сих пор ощущал на губах Катин поцелуй.
– Что хорошего в большой жизни?
– Здравствуйте, Владимир Николаевич… А новости… На Филиппинах вулкан ожил, огнем дышит… В Колумбии землетрясение… На Камчатке пожары.
– Последние слова водитель произнес, уже влившись в поток машин на залитой солнцем улице.
– Ну ты даешь, Гена! Никогда от тебя не услышишь ничего радостного. Где ты набираешься этих катастрофических новостей?
– Места надо знать, Владимир Николаевич.
– Гена искоса глянул на Апыхтина, усмехнулся.
– А что нового на финансовом фронте? От рублей не пора избавляться?
– Скажу, когда надо будет.
– Как бы не промахнуться, а?
– Предупрежу.
Такие разговоры происходили у них каждое утро, и каждое утро Апыхтин неизменно успокаивал водителя, обещая ему в случае чрезвычайных финансовых потрясений спасти его десять или двадцать тысяч. Гена в прошлом был боксер, неплохой боксер, до чемпиона города поднимался, а теперь по совместительству являлся и водителем, и телохранителем. Формы не потерял, оставался сухим, жилистым, носил, как и прежде, короткую прическу, закатывал рукава рубашки, и каждый желающий мог видеть его сильные, тренированные, загорелые руки. На водительском месте он чувствовал себя свободно, ему явно было просторно в этом кресле. Искоса поглядывая на него, Апыхтин завидовал парню, его плоскому животу, легким движениям. Но он уже сжился со своим весом, объемом и полагал, что менять что-либо поздновато. Да и в азарте постоянных банковских схваток вес не имел большого значения. Катя любила его и таким, а остальные стерпят, улыбчиво думал Апыхтин.
Знал Апыхтин, что монументальность его производит впечатление, даже секретарша и та встречала стоя, вскакивая со стула, едва он появлялся в дверях, хотя уж такой была суровой и неприступной особой, что посетители, кажется, побаивались ее больше, нежели председателя правления.
– Здравствуйте, Алла Петровна!
– громогласно приветствовал ее Апыхтин.
– Здравствуйте, Владимир Николаевич.
– Что хорошего в жизни?
– Все хорошо, Владимир Николаевич. Все хорошо.
– Теплится, значит, жизнь?
– Апыхтин на секунду задержался, чтобы услышать ответ.
– Теплится, Владимир Иванович… А как же!
– Это прекрасно!
Увидев, что дверь за Апыхтиным закрылась, Алла Петровна облегченно вздохнула и только тогда опустилась на стул. Как ни общителен был председатель, как ни благожелателен, а людей напрягал: в самых простых его словах многие искали подвох и, конечно, находили, даже когда он произносил нечто совершенно невинное.
Апыхтин
– Прекрасные работы, не правда ли?
– весело и напористо спрашивал Апыхтин.
– Да, действительно… Конечно… Что-то в них есть… Это, наверное, пейзажи?
– Порнуха!
– хохотал Апыхтин, окончательно добивая незадачливого ценителя живописи.
– Да-а-а?
– оседал тот на стуле.
– Взгляд изнутри!
– куражился Апыхтин.
– Как же художник проник…
– А он и не проникал! Творческое воплощение анатомических атласов! И богатое, но испорченное воображение!
Перед приходом Апыхтина Алла Петровна распахнула окна, отбросила в стороны шторы, и в кабинет свободно втекал свежий утренний воздух. Апыхтин опустился в мягкое кожаное кресло, положил руки на стол и замер на какое-то время. И тут же, словно вспомнив о чем-то главном, о чем мог и забыть, быстро набрал номер.
– Катя? Ты меня узнаешь?
– А ты кто?
– По голосу он чувствовал, что жена улыбается, и ему радостно было представлять себе ее улыбку.
– Я вот о чем подумал… Надо бы нам, прежде чем отправиться в бухту Афродиты, все-таки заскочить на Троодос… Там монахи местного монастыря обалденные столы накрывают…
– Да, лучше начать с Троодоса, - согласилась Катя.
– А в Иерусалим и к египетским пирамидам мы в конце смотаемся, там паром ходит… Прямо из Лимасола и рванем, не возражаешь?
– На обед котлеты с тушеной капустой. Не возражаешь?
– Знаешь, я сейчас и подъеду! Гори он синим огнем, этот банк, заседания, совещания…
– Вовка засел за изучение карты Кипра.
– Это хорошо.
– К двум часам все будет готово.
– Пока. Целую.
Апыхтин положил трубку - в кабинет уже входили его заместители: Басаргин, Цыкин и Осецкий. Рядом с ним они казались почти одинаковыми - мелковатыми, даже какими-то незначительными. Но это мог заметить только новый, посторонний человек, друг с другом все четверо вели себя одинаково легко и раскованно, как люди, давно знакомые и связанные общим делом.
Если все-таки попытаться найти различия между ними, то можно сказать, что Осецкий был порывист и нетерпелив. Цыкин больше молчал, улыбался и на общих сборищах в кабинете Апыхтина всегда находил себе какое-нибудь развлечение - газетой шуршал, листал календарь с красотками, знакомился с устройством ручки или же, воспользовавшись тем, что все отвлеклись, успевал куда-то позвонить.
А вот Басаргин был подчеркнуто деловит, задавал умные вопросы, внимательно выслушивал всех, склонив голову набок и сдвинув к переносице тощеватые свои бровки.