Высшая ценность
Шрифт:
Как я ни старался, мой голос все равно дрогнул. А когда в ответ я получил спокойный, чуточку даже ленивый кивок, он дрогнул еще раз.
— Ира, пожалуйста, подожди меня на кухне… Пожалуйста.
Она шагнула вперед и, положив ладони мне на грудь, едва слышно прошептала:
— Не нужно. Я помогу тебе, когда вы начнете драться.
Вот так… Когда, а не если.
У меня не было ни малейших сомнений, что она говорит правду. Даже в почти полной темноте я видел отблески синего льда в ее глазах. И знал, что она действительно в силах мне помочь.
Но могу ли я принять
Рука Ирины поднялась и осторожно погладила мою заросшую недельной щетиной щеку. Синий лед тысячей острых граней врезался в мое лицо.
Перед глазами все поплыло…
Удар незримого молота, беспрекословно повинующегося малейшему мановению тоненькой ручки Ирины, с легкостью сминает хрупкую человеческую фигурку. Дождем сыплются на стены кровавые брызги. Со звоном падает на пол лишившийся хозяина меч. Зияет пустотой выбитое окно. Я подхожу ближе и вижу освещенный неровным светом луны смятый человеческий силуэт внизу на асфальте. А из ближайшего переулка уже настороженно крадется привлеченный запахом свежей крови оборотень…
Нет… Не так… Так не должно быть… Нет. Нет, нет и нет. Нет!
Ирина рука отдернулась, будто обжегшись. Лед потрескался, дрогнул, отступил, удивленный столь яростным сопротивлением.
Я тряхнул головой, прогоняя сгустившийся перед глазами туман. Видение ушло. На меня вновь смотрели бездонные, как душа самого Бога, глаза Ирины.
Сухим, как песок Сахары, языком я провел по внезапно пересохшим губам.
— Нет, Ира. Так нельзя. Я должен решить это сам… Подожди меня на кухне. Я приду. Обещаю.
Она вновь кивнула, но уже куда менее охотно. И, беззвучно ступая, вышла.
Я еще раз тряхнул головой. И повернулся к спокойно дожидающемуся шефу:
— Мирное решение?
Он несколько неуверенно пожал плечами:
— Если ты сложишь оружие, признаешь свою вину и сдашься на суд инквизиции. Если уговоришь Ирину подчиниться решению собора и независимо от дальнейшего развития событий поклянешься не вмешиваться в дела церкви, с ней связанные. Вот тогда — может быть.
Я мотнул головой. Никогда я не соглашусь на такие условия. Никогда. И дело не в том, что суд инквизиции при любом исходе означает для меня смертную казнь и спор будет вестись всего лишь о том, каким методом привести ее в исполнение. Гораздо больше мне не нравилось предложение насчет Ирины. Передать ее в руки церкви?.. Да ни за что.
— Последнее предложение отпадает. А насчет первого… я сдамся. Сегодня вечером. Шеф коротко хохотнул:
— Когда все будет уже решено и закончено?.. Не пойдет.
— Тогда мирное решение исключено. — И мои руки будто сами собой подняли меч в защитную позицию. — Будем драться.
— Хорошо… Последний вопрос: ты затеял все это только потому, что собираешься вмешаться в процесс инаугурации? Или преследуешь какие-то свои личные цели?
Теперь настала моя очередь ухмыляться:
— Почему вы решили, что я отвечу, а даже если отвечу, то не совру? Ведь я же, по вашим словам, предался тьме. Разве предавшимся можно верить?
Шеф промолчал.
— Но я все же отвечу. Да, я преследую личные цели и потому собираюсь вмешаться в процесс… Довольны?
Не говоря ни слова, шеф размашисто шагнул вперед. И его меч, до сих пор лишь бессистемно чертивший воздух, описал ровный полукруг, целясь мне в живот.
В ответ я тоже лихо крутанул мечом, блокируя удар и одновременно намечая контратаку.
Мечи столкнулись.
Катана шефа прошла через лезвие моего меча, как сквозь воздух. Короткий стальной обломок, вращаясь, бессильно отлетел в сторону. Брызнули искрами впаянные в клинок чешуйки серебра.
Уклонившись от встречного удара шефа, я отработанным кувырком ушел с линии атаки. И со смесью ужаса и потрясения уставился на укоротившийся почти на треть меч.
Долго, впрочем, мне его рассматривать не пришлось — шеф снова пошел в атаку.
Классический, незамысловатый, прямой удар, сделанный в точности как по учебнику. Заслониться от него не смог бы разве что только-только попавший в учебку новичок.
Я заслонился.
Дзин-нь!.. Лезвие моего меча уменьшилось еще вдвое, а мне пришлось весьма неизящно кувыркнуться назад, чтобы не лишиться головы. И все равно клинок шефа на излете зацепил мне плечо. Всего лишь царапина — не более. Но рука сразу налилась тяжестью, а плечо острой иглой прострелила огненная волна боли. Всего лишь мимолетное касание меча света я почувствовал так, будто на рану кто-то плеснул кислотой.
У меня не было времени гадать, было ли это из-за того, что в моей душе слишком много тьмы или просто таково свойство меча. Нужно было спасать свою шкуру. И Ирину… Хотя я и подозревал, что если мой бывший командир сейчас меня зарубит, ему это все равно не поможет. Мессия просто выставит его отсюда. И, возможно, прямо сквозь стену.
Перекатившись по полу, я сшиб плечом тридцать лет простоявший на этом месте стул и вскочил на ноги.
Практически бесполезный обломок меча все еще был в моей ладони. И я швырнул его прямо в лицо шефу. Эффектный жест — не более. Никакого вреда я ему не причинил. С презрительной легкостью поймав обломок на лезвие своего меча, шеф мимолетным движением отбросил его в сторону. И вновь шагнул ко мне, держа меч под классическим углом в сорок пять градусов.
Плохо, что мы сражаемся в хоть и довольно большой, но все равно тесной комнате, а не на открытом пространстве. Единственное мое спасение сейчас — скорость и маневренность. А еще лучшее — бегство.
Жаль, что это невозможно.
А еще жаль, что у меня нет пистолета.
У шефа, кстати, пистолет был — я видел отблески света на его нахально высовывающейся из расстегнутой кобуры ребристой рукояти. Но он почему-то его не трогал. Наверное, желал расправиться со мной собственными руками и собственным же мечом, сойдясь грудь в грудь… Хотя я бы на его месте поступил иначе.
В конце концов, смерть есть смерть. И какая разница, от чего она пришла: от меча или от серебряной пули?
Впрочем, может быть, разница и существует. Но только для тех, кому сама процедура убийства приносит удовольствие.