Вышка
Шрифт:
Когда я сменился и пришел в караулку, первое, что бросилось в глаза, пачки чая и сигарет на столе. Сидящий у телефона Зайцев поднял трубку и почти одновременно с этим крикнул:
— На седьмом переброс!
Все похватали автоматы и умчались…
Раздумывать было некогда. Я подошел к столу, схватил две пачки чая, сунул за пазуху. Подумал и взял еще пачку «Примы». Вышел во двор, постоял, слушая удары сердца, вернулся и взял еще одну.
Вечером, сев в ту же машину, я передал чай и пачку сигарет «утреннему» зэку.
В батальоне —
В столовой на завтраке, стоя на лавке, его читал мой годок Бестужев. Поправляя то и дело съезжающие очки (одна дужка была сломана), он читал, как потребовали, торжественным голосом:
— …На основании Закона о всеобщей воинской обязанности, приказываю… — Бестужев изображал маршала.
Когда приказ под восторженный рев дембелей был дочитан, ему, как положено в таких случаях, они все отдали свое масло. Потом, скучившись в умывальнике, наш призыв съел его. Прямо так, без хлеба.
Читка приказа шла весь день. Его читали с вышки, прежде чем спуститься с нее, читали в караулке между сменами — дембеля все слушали и слушали… Ночью, когда ответственный офицер ушел на жилую зону с проверкой, приказ читал Андрей. Его голова нависла сверху, упираясь в потолок, под ногами подрагивали поставленные друг на друга три табурета. Вокруг, закинув ногу на ногу, сидели «гражданские», внимательно слушали. Прозвучали заключительные слова «приказ огласить во всех ротах, эскадрильях, экипажах и батареях», сидевший ближе всех Морев резко пнул ногой по нижнему табурету… Андрей, взмахнув руками, рухнул в грохот и вой дембелей. В быткомнате третий час Бестужев выводил тушью на чистых портянках текст приказа — на память. В каптерке принимали в кандидаты, бывших кандидатов принимали в деды… Принимали дембельским ремнем: шесть ударов, двенадцать, восемнадцать. Восемнадцать ударов — для дедов — через подушку…
Попав, наконец, в койку и чувствуя последние вспышки — громкие голоса, чей-то хохот, звук гитары, я уловил в голове мысли, что вот еще столько же, и год позади… неужели так?.. А еще…
Прозрачный от бледности, Журавлев сидел в траншее и смотрел оттуда веселыми глазами.
— Ну как ты, брат?
— Нормально, Саш, — выговорил я разъезжающимися губами. Мне тоже хотелось улыбнуться. — А что с тобой было?
— Да ничего страшного… Мразь одну на место поставил. Не стоит даже говорить.
— А ты там… тебе чай от меня передали?
— От тебя?
Я рассказал.
Он задумчиво тер подбородок и смотрел на меня. Потом сказал:
— Говорил он мне, что нес от солдата чифир, да на входе зашмонали…
— Да нет же! Я в оцеплении возле ворот стоял, нормально он прошел. В тот раз и не шмонали почти — мороз…
— Так-ак, — выговорил Журавлев, и глаза его превратились в острые щелочки, скулы шевельнулись бугорками. — Ну будет имя его Горе, а фамилия Беда. — Он помолчал, потом сказал каким-то притихшим голосом: — Пацаны… Взять бы топор
Я молчал. А он уже опять улыбался и показывал мне какой-то сверток:
— Подарочек тебе. Поймаешь?..
Сверток попал мне прямо в грудь, а Журавлев уже издали махал рукой:
— Давай, будь!
Я разорвал бумагу — блеснуло ярко… Это был серебряный портсигар. Открыл — туго набит папиросами. По тропе катился начкар — сержант Кучеров. Я спрятал портсигар, взялся рукой за ремень автомата…
— Лауров, слушай, — быстро проговорил Кучеров, перебивая доклад. — Сейчас к тебе перебросчики подойдут, ты сразу позвонишь, но так, чтобы они не видели. Понял-да?
— Так точно.
— Говори с ними, делай что хочешь, но — задержи.
— Есть.
…Я смотрел ему вслед. Он шел быстро, четко отмахивал рукой, становился все меньше и меньше… А слова его — вырастали во мне, теснили дыхание…
Вчера этот самый Кучеров после подведения итогов, когда Седякин вышел, бил Бестужева. Бил за то, что тот «стоял и смотрел, как в зону мешки летят». Между ударами он приговаривал с какой-то особой злостью: «Для тебя зэк… дороже твоих товарищей?.. Твоих же товарищей… с кем ты из одного котелка… одной шинелью…»
Он становился все меньше и меньше. А слова его начинали разрывать изнутри…
— Привет, солдатик!
Я обернулся.
За маскировочным ограждением стояли они.
Двое парней в распахнутых шубах и пышных шапках. И с ними девчонка лет пятнадцати, с огромными глазами, плавающими на худеньком лице. Она смотрела на меня из-под козырька челки, курила быстро.
Один из парней показал глазами на зону:
— Земляк, там есть кто-нибудь? Я посмотрел. Трое зэков стояли на куче щебня, вытягивая шеи.
— Есть.
— Земляк, — парень улыбнулся просительно и придвинулся. — Выпить хочешь, а?
Зэки увидели, что я с кем-то разговариваю. Один крикнул: «Командир!» — и показал что-то блестящее. Двое других метнулись в здание и через минуту уже высовывались из окна четвертого этажа.
Девчонка помахала мне рукой в белой перчатке, чтобы я посмотрел, и улыбнулась…
— Пузырь водки прямо сейчас, — сказал второй парень, тоже улыбаясь. — Будь человеком, пропусти мешок…
— Плюс трояк… Сделай доброе дело… Я вытащил портсигар, взял папироску. Разжал пальцы — портсигар стукнулся об пол… Я нагнулся за ним и взял рукой телефонный провод… в розетку… Зашипело в трубке. Я, разгибаясь, бросил в нее негромко: «Пятый пост, перебросчики…»
— Ну, пожалуйста, что тебе стоит. — Это девчонка говорит. Улыбается, а сюда уже бегут… Скорей бы уж!..
Из-за угла вылетел Каюмов с овчаркой и следом еще двое с автоматами.
Перебросчики подхватили еще улыбающуюся девчонку за руки и бросились бежать.
Из-за дальнего угла навстречу им выбежали еще солдаты…
— Что ж вы делаете! — надрывался зэк из окна. — Пида-расы-ы-ы!
Черные полушубки закрыли окруженных.
Я закрыл глаза, отвернулся…
Трах-трах! — оглушило возле уха. Отшатнулся я увидел на полу обломок кирпича. В окне четвертого этажа мелькнула черная фигура.