Выпашь
Шрифт:
Петрик прикинул на бумаге.
— Шесть миллиардов франков понадобится на это.
— Да… Конечно… — очень уязвленный, сказал Ферфаксов, — как только начнут люди по-умному рассуждать, — и выходит, — пропадай Россия пропадом!
Наступило опять тяжелое молчание.
ХХХIХ
— Послушай, — кладя руку, замазанную красками, на колено Петрика, сказал Дружко, — ты совсем никак не согласен с этим планом?
— То есть, напротив… Сердцем… Ты понимаешь, сердцем!.. Да, Господи… Как же не сочувствовать, как о том
Остров св. Пасхи… Вандименова земля… Абиссиния… Конго… Хоть на том свете, но только за Россию и для России!.. Вот моя грудь… Бери мое сердце!.. Всего меня бери!.. Ведь это же единственная мечта моя, умереть по-солдатски… Ах, если бы мог я поступить, как эти герои, эти прекрасные мученики, Коверда и Конради?.. За них всегда молюсь!.. Но, вот прочел, ей Богу, внимательно прочел эту докладную записку и… Ну как же деньги-то?.. Деньги-то откуда?.. Тут и на Братство Русской Правды едва гроши собираем, а тут такую уймищу денег осилить?..
Да как же? Как же?..
— А чудо? — тихо, но как-то значительно, спросил Ферфаксов.
— Чудо?..
— Вдруг да на этих-то самых островах Галапагос нефтяные фонтаны небывалой мощности забьют?.. Золотые и бриллиантовые россыпи откроются?.. А, что?…
Невозможно, ты думаешь?… Для Бога невозможно?
— Для Бога все возможно, — серьезно сказал Петрик.
— Петр Сергеевич, а что, если бы тебе с каким ни есть умным человеком поговорить конфиденциально… Все-таки, мы — кавалерия, мы — солдаты… Не дипломаты какие, не политики, не экономисты. Где нам?
— Понимаю, Степа, что не нам такими делами заниматься… Да только к кому я пойду?
— Помнится, ты говорил мне о Долле… Помнишь? Твой шафер… А ведь он здесь теперь… Я читал во французских газетах, он инженером в европейском синдикате химической промышленности. У них большая контора на Сhаmрs Еlуseеs, возле самой Этуали.
— Я видал, — воскликнул Ферфаксов, опять забывая о конспирации, — вывеска во!
На такси-то едешь, так от самого пятого Жоржа видать.
Петрик задумался. Действительно, почему он до сих пор не постарался повидаться с Долле? Ходил же он к нему в Петербурге по всякому делу, которое его волновало.
Какой-то теперь Долле? Ну, конечно, такой же, как и был, химик, инженер, изобретатель… В грязном длинном сюртуке и с черной бородой узкой лопатой…
Отчего к нему и правда не пойти? Не для островов, конечно, Галапагос… А вообще…
О всем поговорить… Вспомнить милое Солнышко и, как клялись они перед нею: — "un роur tоus, tоus роur un". Это не забывается. Встряхнуть милые детские грезы.
— Что ж, хорошо… Я пойду… Давай, Факс, твои листы. Побеседую с ним. Конечно…
Ерунда.
— А ты, Петр Сергеевич, только без предвзятой мысли.
— Не бойся. Не такой он человек и не такие у нас отношения, чтобы мне не сказать ему все, о чем мы здесь помечтали… А черт! Может быть, и правда, счастье-то наше на каких-нибудь этих островах лежит.
Гости ушли. Петрик остался один со всеми своими мыслями.
Странный был, однако, сегодня у него день. Анастасия… Он прогнал ее из головы, а она не уходила и то,
Анастасия… И поразительное, потрясающее сходство с тою, кого он так любил…
Нет, выше ростом… И эти слова: — "педант, педант", они не шли у него из памяти. Она хотела купить лошадей, чтобы ездить с ним… Фантазии богатой англичанки!.. А все не шла она из головы у Петрика и все думал, да не рассказать ли и об англичаночке Долле? Все за одно. Одна фантазия к другой.
Петрик написал на бланке заведения госпожи Ленсман записку Долле, где просил Долле позвонить ему по телефону между двенадцатью и двумя в манеж. Эту записку он занесет завтра перед тем, как идти в манеж, в то учреждение, где служит Долле и попросит передать инженеру. Он не сомневался, что Долле откликнется и жаждал видеть старого товарища детских игр.
Усталый не только физически, — день был горячий и по случаю хорошей погоды клиенты были до самой темноты, — но, главное, усталый от непривычных волнений, Петрик рано лег спать. Он слышал, как внизу у Сусликовых граммофон играл Атаманский марш, потом кто-то с кем-то побранился и сразу все стихло. Петрик заснул и странный сон ему приснился. …Синее море-океан било пенными гребнями в береговую полосу. Широкое дикое поле развернулось от берега и где-то в полутора верстах кривая нагнулась к земле кокосовая пальма. Петрик на прекрасной светло-рыжей лошади, той самой, что облюбовала для него мисс Герберт, в походной форме, — все новое, с иголочки, — едет к полку. А полк вытянулся в линеечку всеми своими сабельными эскадронами.
Сзади стоят пулеметный и технический эскадроны и еще глубже конная полковая батарея. Что за чудный это полк! Лихой Лейб-Мариенбургский Его Величества!
Петрик уже видит родные полковые погоны на солдатах, черные с желтым кантом.
Трубачи взметнули кверху серебряные трубы, заиграл точно под сурдинку полковой марш. Петрик поздоровался с полком, сейчас начнет полковое учение. Шашки с приятным шумом исчезли в ножнах. Вихрем разлетелись трубачи "по местам". Петрик командует: — "направление по третьему эскадрону… на кокосовую пальму… рысью"…
И взмахнул шашкой. Как мягко тронулся полк, послушный его знаку! Сзади звенят, погромыхивая пулеметные двуколки и пушки. Мягко надвигается полк. Петрик стал на интервале между вторым и третьим эскадроном. Отлично прошел мимо него полк.
Миновал пальму. Петрик подал сигнал: "Повзводно налево кругом"… Не слышали что ли сигнала?… Идут все прямо и прямо к морю… Петрик скачет за полком, повторяет сигнал… Его не слушают… Какой-то внутренний голос говорит будто на ухо: — "да ведь это большевики… красная армия"… И в тот же миг весь полк, без всякой команды, поворачивает кругом, выхватывает шашки, валит пики к атаке и с диким криком: — "даешь Варшаву!", кидается на Петрика…