Чтение онлайн

И я позвонила по горячей линии для самоубийц.

И вся такая: «Мне нужна помощь».

А парень мне такой: «Как вас зовут?»

А я ему: «У вас что, звонильщик не определяется? Что у вас тогда за отстой, а не линия?»

Тут он мне: «Тут говорится, что вас зовут Эллисон. У вас все в порядке, Эллисон?»

Я ему вся: «Нет, ничего у меня не в порядке. Я звоню на горячую линию для самоубийц».

А он мне: «Вы не хотите кончать с собой, Эллисон».

А я ему такая: «Вот именно, кретинозавр. Мне нужно, чтоб меня кто-то другой потемнил. И надо, чтоб быстро, приватно, небольно, и еще чтоб причесон слишком не проебать».

А он такой: «Но есть же

столько всего, ради чего жить».

Поэтому я ему: «Ты мне минуты тратишь, объебос. Мне нужен номер мясника или какого-нибудь доктора-кеворкяна».

А он мне такой: «С этим я вам помочь ничем не могу».

Поэтому я ему: «Задрыга!» И телефон себе загасила.

Это невероятно, а поди ж ты: оказалось МамБот была права. Иногда можно доверять только родственникам. (Прашупрощенья, едва сумела подавить зевок всех цветов радуги, пока это настукивала.) И вот сижу тут, жду, когда моя сестренка Ронни из школы вернется и зверски меня убьет, а потом спрячет труп под кроватью, пока я не восстану вновь — истинной Владычицей Тьмы в Большом Районе Залива. Это моя последняя смертная запись. Пора идти фасон выбирать для кончины.

А интересно, как она это сделает? Лучше, если безболезненно, иначе первым пунктом у меня в списке немертвых дел будет натравить на мою сестрицу покемона Дампо-Жёппе.

Катусуми Оката прожил среди гайдзинов сорок лет. Американский коллекционер, путешествуя по Хоккайдо в поисках ксилографий эпохи Эдо, заглянул в мастерскую к отцу Катусуми, увидел, какие гравюры режет мальчик, и предложил ему переехать в Сан-Франциско — делать то же самое для его галереи на Джексон-стрит. Гравер с тех пор и жил в той же самой полуподвальной квартирке. Некогда у него имелась жена Юрико, но ее убили на улице прямо у него на глазах, когда ему было двадцать три года, поэтому теперь он жил один.

Пол в квартирке был бетонный, на нем лежали две соломенные циновки, стоял стол с граверными инструментами, плитка на две конфорки, электрический чайник; еще были там его мечи, футон, три комплекта одежды, старый фонограф, а теперь еще — и сильно обгоревшая белая девушка. Она в интерьер никак не вписывалась, как бы он ее ни укладывал.

Оката подумал, что можно бы сделать с нее серию ксилографий — ее почернелая фигура, практически скелет, смотрелась в его квартире прямо-таки демоном-призраком из синтоистского кошмара, но композиция художнику никак не удавалась. Он сходил в Чайнатаун и купил букетик красных тюльпанов. Положил их на футон с нею рядом, но даже дополнительный цвет и элемент дизайна ничего не дали. А весь футон от нее пропах жженым волосом.

Оката не привык к обществу и не очень понимал, как ему поддерживать беседу. Однажды он подружился с двумя крысами, которые вылезли из дырки в кирпичной стене. Он с ними разговаривал и кормил их — с тем условием, что они не станут звать своих друзей, но они его не послушались, поэтому дыру пришлось заштукатурить. Оката, впрочем, решил, что они просто не знают японского.

Однако, по чести говоря, горелой девушке поддерживать беседу тоже не очень удавалось — она просто лежала, как болотный утопленник в креозоте, рот открыт, словно орала от смертельной боли. Оката сел на табуреточку у футона с блокнотом и карандашом и принялся набрасывать ее для гравюры. Ему очень понравился плащ рыжих кудрей, летевший за ней, когда он увидел ее на улице. Жалко, что почти все они сгорели на солнце, кроме нескольких прядей. Очень жалко. Ну, может, нарисовать рыжие кудри все равно

получится. Пусть вьются вокруг почернелого оскала, как волны Хокусаи.

Оката, разумеется, знал, что она такое. Он еще не вполне оправился после встречи с котами-вампирами, и для полноты картины не хватало лишь пары-тройки деталей. Особенно с учетом того, что даже сейчас клыки ее смотрели ему в потолок — слишком уж длинные и острые для нормальной горелой белой девушки. Художник изрисовал набросками три страницы — пробовал те или иные ракурсы и композиции, — а на четвертой им вдруг овладела такая печаль, которую ничем не прогнать. Творчество не помогало.

Оката взял короткий меч вакидзаси со стойки у рабочего стола, извлек его из ножен и встал на колени у футона. Глубоко поклонился, затем поднес лезвие меча к подушечке левого большого пальца и чиркнул. Подержал палец над ее ртом. Темная кровь закапала на ее зубы и губы.

Будет такой же, как коты? Свирепой? Чудовищем? Правой рукой Оката держал бритвенно-острый вакидзаси наготове — ждал пробуждения демона. Но если б ему удалось воскресить возлюбленную его Юрико, пусть даже демоном, неужто он бы этого не сделал? Все прошедшие годы, все тренировки по кэндо, рисование, графирование, медитации, прогулки по улицам без страха, в одиночку — разве не к этому они его подводили? Чтобы Юрико жила вновь? Или чтобы не жить без нее самому?

Когда горелая девушка дернулась, хрипло втянув в себя воздух, угольные чешуйки у нее на ребрах потрескались и засыпали собой желтый футон, а из глаз фехтовальщика закапала влага.

Ривера и Кавуто

Пес-труполов Марвин привел их в Винную страну. Там они нашли Фуфела и Лазаря — собак Императора: те охраняли мусорный контейнер в переулке за брошенным зданием. Марвин заскреб контейнер лапами — он пытался не отвлекаться, пока бостонский терьерчик нюхал его причинные, а золотистый ретривер рядом смущенно озирался, словно его это не казалось.

Ник Кавуто взялся за крышку, готовясь ее приподнять.

— Может, вызвать этого парнишку Вона, вдруг наши солнечные куртки готовы? А потом открывать?

— Сейчас день, — заметил Ривера. — Если даже там есть, э-э, твари, они не шевелятся. — Ривере по-прежнему трудно давалось произнесение слова «вампиры» вслух. — Марвин утверждает, что там тело, нужно проверить.

Кавуто пожал плечами, поднял крышку контейнера и мысленно весь сжался, ожидая волны гнилостной вони. Однако ее не последовало.

— Пусто.

Фуфел гавкнул. Марвин подскреб когтями по боку контейнера. Лазарь фыркнул, что на собачьем значило: «Ну тю, эй? Посмотри за железкой».

Ривера тоже заглянул внутрь. Пара битых винных бутылок и рисовая составляющая тако — больше в контейнере ничего не было, однако Марвин по-прежнему скреб сталь: такому сигналу его научили на тренировках по поиску трупов. Значит, тело есть.

— Может, дать Марвину галету, чтоб он перезагрузился и нацелился на что-нибудь другое? — предложил Ривера.

— Нет трупа — нет и галеты. Таково правило, — сказал Кавуто. — Нам всем по нему следует жить.

При упоминании галеты и Фуфел, и Марвин прекратили свои занятия, уселись и напустили на себя исполнительный и покорный вид, а на Риверу посмотрели так, что понятно было и без слов: «Я не только нуждаюсь в галете, но и глубоко ее заслужил». Раздраженный этими галетными блядями, Лазарь оставил коллег клянчить подачки, а сам зашел за контейнер и принялся рыть щель между ним и стеной. Затем попробовал сунуть туда нос.