Чтение онлайн

В некоторых старых сельскохозяйственных отчетах выделяют два вида земель: внутренние, или пахотные, расположенные близко к самой ферме, и внешние, или выгоны, некультивируемые, простирающиеся на большие расстояния и часто расположенные на склоне. Раньше эти внешние поля часто использовались как общие пастбища для нескольких ферм. Выгон расположен на самом дальнем участке фермы и возделывается лишь частично; туда приходят домашние и дикие животные, а люди заглядывают нечасто, так что духам там полное раздолье. Согласно оркнейскому фольклору, на холмах и в ущельях группами живут духи трау. Есть еще сказки о холмовичках – маленьком народце, который выползает летом

из каменистой почвы, чтобы попроказничать.

На фотографии, сделанной на Выгоне в начале восьмидесятых, я сижу у папы на плечах. Папа с мамой показывают друзьям из Англии этот пришедший в запустение участок земли, который они недавно приобрели. Родители хотели купить ферму и ездили всё дальше и дальше на север, пока не нашли ту, что могли себе позволить. Семья и друзья удивились покупке и сомневались, что дело выгорит, – впрочем, как и местные. Жители Оркнейских островов повидали немало южан-идеалистов, которые переезжали сюда, но уже пару зим спустя возвращались домой.

Именно здесь, наверху, у холмов, я и выросла. Я никогда не боялась высоты. В детстве папа водил нас гулять по холмам. Я выдергивала свою руку из маминой и смотрела с обрыва вниз, на бурлящую воду. Ферму окружают месторождения серого песчаника – обрывы и крупные плиты. Эта монументальная горная порода и неумолимые стихии определили границы острова и моего мира.

Однажды наша собака сорвалась с обрыва. Щенок колли в шторм бегал за кроликами, не заметил, что оказался на краю, – и больше мы его не видели.

На улице ветрено. Я выбираюсь из своего укрытия и иду на Выгон в первый раз за много лет, вдыхая воздух полной грудью. На ферме нет деревьев, открытый пейзаж – сплошной простор.

Скалы спускаются к морю. Я в резиновых сапогах бреду по трещинам в песчанике, чтобы не поскользнуться. Выбившиеся из хвостика прядки лезут мне в глаза и рот, прилипают к смоченному морскими брызгами лицу – совсем как в детстве, когда я лазила за собаками под воротами и карабкалась через ограды.

Нахожу свое любимое место – каменную плиту, торчащую на вершине холма под опасным углом. Я приходила сюда подростком, в наушниках, нарядная, и в отчаянии смотрела на горизонт, мечтая сбежать. Наблюдала за биением волн и за тем, как чайки и истребители летают над морем.

В ясные дни на юг от пролива Пентленд-Ферт можно разглядеть вершины континентальных гор: Бен Хоуп, Бен Лойал, мыс Рат. На горизонте, на запад от Выгона, лежит Сул-Скерри – остров, где когда-то находился самый удаленный в Великобритании обитаемый маяк. Можно рассмотреть, как инженеры тестируют в море волновые генераторы. Сейчас отлив, и внизу, у основания утеса, обнажаются скалы. Когда мне было одиннадцать, рыбацкая лодка села там на мель.

С моего местечка открывается вид на север, на мемориал лорда Китченера в Маруике. В 1916 году, когда броненосный крейсер «Хэмпшир» затонул в трех километрах к северо-западу отсюда, подорвавшись на немецкой морской мине, Китченер и шестьсот сорок три из шестисот пятидесяти шести членов экипажа погибли. Некоторые из двенадцати выживших нашли приют в доме, который затем станет нашим.

Один из выживших, моряк У. М. Филлипс, живо описал в своих мемуарах ту трагическую ночь: «Полностью одетый, за исключением ботинок, я прыгнул и, сказав последнее прощай, погрузился в бурлящую воду». Филлипсу удалось забраться на большой плот, но там уже было слишком тесно, и обладателей спасательных поясов «попросили освободить место». «С улыбкой ответив нечто вроде „Мы еще раньше вас доберемся“, человек восемнадцать повиновались

и прыгнули в волны, пожертвовав собой и подарив своим товарищам единственный шанс на спасение».

Плот много часов носился по волнам, и моряки уже боялись, что их выбросит на скалы и там они и встретят смерть. И всё же плот прибился к берегу в Небби, одном из заливов у Выгона. Гуляя по этому участку побережья, я представляю, как плот, по описанию Филлипса, «вклинился между утесами, словно его туда вставили человеческие руки». Представляю фермеров, которые в темноте брели по побережью в поисках выживших, и мертвые тела, выброшенные на скалы.

На Оркни почти всегда ветер. Хуже всего для обитателей ферм западные штормы, когда море бушует и за ночь передвигает тонны камней, так что наутро пейзаж становится неузнаваемым. Самыми красивыми бывают восточные штормы, когда ветер дует в унисон с приливом и на волнах образуется блестящий купол брызг, переливающийся на солнце. Старенькие фермы приземистые и крепкие, как и многие жители островов; они способны выдержать сильнейший шторм. Однако я этой прочности лишена: я высокая и неуклюжая.

Гуляя по столь хорошо знакомому мне побережью, я стараюсь не расчувствоваться. С тех пор как я уехала отсюда, прошло более десяти лет, и детские воспоминания смешиваются с недавними событиями – теми, что побудили меня вернуться на Оркни. Силясь открыть ворота, я вспоминаю, как твердила напавшему на меня человеку: «Я сильнее тебя».

В конце зимы земля коричневая и изможденная, и Выгон выглядит бесплодным, но я знаю его секреты. Как выяснилось, его разрушенная и заросшая ограда была построена еще в эпоху неолита, а часть камней, составляющих расположенное в десяти километрах отсюда Кольцо Бродгара, добыли в карьере, который находится совсем недалеко к северу. Видимо, один из этих камней как раз и лежит расколотый на склоне холма. Может, его обронили по дороге к Кольцу четыре тысячи лет назад. Помню, тут гнездилась стая полярных крачек; в сезон спаривания они пикировали у нас над головами так низко, что задевали нас крыльями. Летом здесь можно обнаружить находящегося под угрозой вымирания шмеля-чесальщика, опыляющего красный клевер, осенью тут растут галлюциногенные грибы, а на скалах круглый год красуется редкий вид морских водорослей, Fucus distichus, – он растет только на омываемых волнами скалистых северных побережьях.

В верхней части Выгона находится столбчатый морской утес размером с башню, известный как Спорд или Стэк о’Ру. Когда-то он был частью скалы, но теперь отделен от нее проливом. Летом на утесе гнездятся тупики, глупыши, бакланы, морские чайки и вороны. Я обычно пробиралась, тщательно обходя кроличьи норы, по поросшему травой склону к уступу, самому уютному месту, чтобы устроиться поудобнее и полюбоваться морскими птицами, посмотреть, как глупыши шумно защищают свои гнезда, а тупики возвращаются из морской дали.

На Выгоне нет никаких заборов, которые преграждали бы овцам путь к скалам и утесам. В первые годы жизни на ферме папа спускался и помогал застрявшим овцам выбраться, но по мере того, как стадо взрослело, молодые овечки начинали лучше ориентироваться на местности и всё увереннее держались на ногах.

Недавно прошел дождь, и спускающаяся к морю речушка разлилась. Когда-то мы с братом, Томом, любили играть здесь, толкая друг друга и собаку под каменный мостик. Кулики-сороки и кроншнепы вили гнезда в тракторных колеях, и мы бегали за птенцами, чтобы недолго подержать в руках их мягкие, горячие, бьющиеся тельца, а затем отпустить.