Выездной !
Шрифт:
Мутноглазый купец - попивает в Расее коробейный иноземец из слабовольных - кивал и улыбался. Шпындро про себя радовался, что теперь вошли в моду тонюсенькие часы: таких пару, а то и боле вполне можно упрятать в хлипкой папке с деловыми бумагами. Купец распрощался, пятясь выскользнул, как много лет назад ханыга в мордасовском комке под взглядом Мордасова. Купец давно уверовал: унижение оплатят сторицей, можно и погнуться.
До обеда Игорь Иванович к папке не притрагивался, а как только стрелки показали половину первого, рассеянно сунул папку под мышку и сбежал вниз к своей "шестерке", будто спешил перекусить в блинную на первом этаже ветхого особняка,
– четвертая! Шпындро прикинул, что приобретет на внезапную тысячу и тут же увидел очки на кончике носа Колодца, услышал его с посвистом голос: "Чичас мы вам отслюним!", ощутил запах кожи потертого бумажника, заколотого английской булавкой, трухлявого, никак не предположить, что водившегося с сотенными.
Шпындро отыскал взглядом телефон-автомат, набрал номер магазина. Трубку цапнула Настурция; хоть и много лет прошло и Настурция не раз подтверждала делом, что доверять ей можно, бдительности Шпындро не терял, зацепил ушком трубки погнутый рычаг и потянул вниз, снова вложил двушку, зная, что теперь подключится собственноручно Колодец, так и вышло. Мордасовское "алло-о-э!" прозвучало так напористо и величественно, будто обладатель голоса царил в наиважнейшем учреждении, где решались судьбы страны.
Шпындро, не здороваясь и не представляясь перешел к делу. Баня... сегодня... в семь, что означало: сегодня в семь у ларька Союзпечати на противоположной от комиссионного стороне пыльной площади состоится передача товара.
Шапочку брать? По-прежнему величественный голос Мордасова уверенно преодолевал расстояния, пренебрегая низким качеством связи. Вопрос про шапочку означал: тысячное дело или менее того.
Брать! Шпындро снова подвесил трубку за, будто жеванное стальными челюстями, перекрученное ушко и уставился на исцарапанную гвоздем покраску кабины; восклицательные знаки похабных изречений напомнили о быстро утекающем времени обеда в частности и жизни в целом - опозданий Шпындро себе не позволял - "шестерка" рванула с места к блинной.
Обслужили споро и ласково: календари делали свое дело, а в этом январе Шпындро расщедрился - покос привалил обильный и одарил директрису тканым календарем с вышитыми золотыми нитками цифрами дней. За стол к Игорю Ивановичу никого не подсаживали и он вполне искренне отмечал: нигде в мире за рубль с копейками так не поесть. Чай ему заваривали с жасмином, не таясь, и обычные люди поводили заинтересованно, но и стыдясь, носами и делали вид, что ничего не замечают; сразу видно такому, как Шпындро, положено. Чего тут спорить! Костюм, осанка, галстук, медленные движения, промытость и благополучие производили сильное впечатление. Воспитанный клиент всегда протягивал заранее заготовленные два рубля, делая вид, что ожидает сдачи, а потом, будто вспомнив важное, махал рукой, мол, не надо, и поднимался, не забывая задвинуть за собой стул, как того и требовали правила хорошего тона.
Сегодня Колодец отмечал День возвращения, тот именно день, когда его должники, взявшие рубль, тащили полтора. Мордасов давно убедил себя, что перейти к рублевой, то бишь двойной, наценке - все ж инфляция ощущалась и как раз сегодняшний День возвращения обещал стать этапным. Первым появился Стручок - серо-зеленоватый мужичок в неизменных кирзовых сапожищах, обляпанных первосортной грязью даже тогда, когда уж месяц
Настурция ухватила совок, веник, демонстративно обмела носки сапог Стручка, и Мордасов присовокупил: "Где еще, Стручок, красивые женщины так за тобой станут ухаживать? Где?" Стручок покорно признал - нигде!
Мордасов выдал Стручку трояк. "Не забудь, в День возвращения пришлешь шестерик. И не митингуйте! Больше вас никто затаривать деньгой не прельстится, это я только, по доброте души, зная, что вам не на разгул, а болезнь у вас такая, а топтать больного человека - грех, все одно, что на лекарство зажать".
Настурция ссыпала грязь с совка в пластмассовое ведро, а Колодец уже вперился яростно в открывающуюся дверь. Туз треф возник бесшумно, будто влился, как жидкость. Прозвище заработал за крупно вьющиеся кольца смоляных кудрей, впрямь напоминающие трефовую масть. Туз треф - детина под два метра, в прошлом спортсмен, а теперь один из верных клиентов Мордасова, - мялся посреди комнаты.
– Та-а-к!
– Протянул Колодец голосом, всего-то поколение назад предвещающим неминуемые розги, а то и шомпола.
– Смотри, Настурция, нас осчастливил Туз треф. Невиданная честь!
– Мордасов зыркнул на Стручка, застывшего в немом предвкушении расправы.
– Мотай отседова, а то без тя алкашня к повестке дня приступит.
Стручок понуро застучал сапогами.
Туз замер, широко расставив ноги, и казалось, не приближаясь к прилавку, мог длиннющей рукой ухватить за шиворот Мордасова и без труда запихнуть в ведро, куда Настурция только что опорожнила совок.
Колодец извлек блокнот, толстый, в тисненном переплете, дареный Шпындро, сверил записи, открыл чернильную коробочку с пропиткой для печати, ткнул печать в фиолетовое чавканье и подул, будто вознамерился поставить магазинную отметину на лоб Тузу треф.
Настурция исчезла: мужчин надо оставить наедине. Заглянул некстати сдатчик вещей и Колодец гаркнул: "Приема нет! Бланки смылились. После обеда!". Клиент покорно притворил за собой дверь.
– Туз!
– Колодец шваркнул в сердцах печать на открытую страницу журнала.
– Ты пропустил три Дня возвращения! Подряд! Хамишь! Мне что, бегать за тобой? Может в милицию настрочишь?!
Туз мотал туда-сюда холщевую торбу, слушал, будто не его кости перемывали, вертел головой, проходясь глазами по верхам шкафов, мохнатым от пыли.
– Платить собираешься?
– Колодец взгромоздился на высокий табурет. В дверь с улицы сунула нос подружка Настурции из магазина всякой всячины напротив, сообщила на бегу, что для Притыки имеется парфюм.
– И мне пяток упаковок пришли, - оборвал Колодец и вернулся к Тузу. С тебя пятнаха!
– Я взял-то пятерку, - ожил Туз треф и рука его юркнула в зев торбы.
– А штрафные санкции!
– Загремел Мордасов. Все ж законно хороводиться со Шпыном, словечек поднабрался, глядишь и Туза проняло, что Колодец не матерно вразумляет, а ввернул резоны из далекого прошлого Туза, когда прыгун или швыряла тяжестей еще в приличных числился.