Выдумщики
Шрифт:
– Ты что-то сказала?
– Да так, ничего. Прости, Марк, ты знаешь, что я не…
– Все хорошо. – Он наклонился к Адели и шепнул: – Не забудь про контрабанду.
Легонько щелкнул ее по носу, махнул матери рукой и пошел в палату.
– Не забуду, – прошептала ему вслед Ада.
Мать снова убежала общаться с врачом и отослала дочку вниз, погулять. Ада спускалась и печально думала о том, что, похоже, никуда Марка они не заберут в ближайшие дни. Сколько времени ему тут еще торчать? Пока не станет как тот трясущийся старик? Аде иногда хотелось прямо спросить об этом врача, но было страшно.
Она вышла на улицу и побрела по заснеженной аллее вдоль отделения. Территория больницы была огромной: десяток корпусов, окруженных деревьями. Вот только людей здесь почти не встретишь. Пациенты появлялись только днем, посетители же старались побыстрее добежать до здания, а потом – еще быстрее – обратно к воротам.
Ада смахнула со скамейки снег и села. Тихо. Здесь всегда было безумно тихо. Будто ты не в Городе, а где-то далеко-далеко, в чаще леса или в горах. Здесь даже дышалось по-другому. Она грустно улыбнулась. Марку наверняка понравились бы горы. Они бы жили где-нибудь высоко, в маленьком охотничьем домике. Горел бы камин, и тихо играла музыка. Марк рисовал бы свои картины, а Ада… Ада бы танцевала.
Она усмехнулась. Никто, кроме, наверное, Марка, не знал о том, как она любит танцевать. Странное, не подходящее ей увлечение. Мать бы точно не одобрила. Но там же ее не будет?
Мать никогда не полезет в горы. Сочтет это нецелесообразным и глупым, так что жить они будут без нее. По вечерам смотреть на закат, а утром просыпаться с первым ветром. Он будет колыхать колокольчики у окна, и те – будить их своим звоном. Аде даже показалось, что она уже сейчас слышит тихое позвякивание. Все ближе и ближе, совсем рядом, в двух шагах.
Она открыла глаза. Конечно, она не была в горах – все так же сидела на обледенелой скамейке. Просто мимо пролетела темноволосая девушка, полы ее пальто развевались, придавая сходство с птицей, а браслеты на руках бренчали при каждом движении.
Ада резко повернулась в ее сторону. Это же та девушка из метро! Но что она здесь делает? Забыв о том, что должна ждать тут мать, Адель понеслась за незнакомкой.
Та уже была довольно далеко, только в воздухе еще чувствовался запах пряностей от ее духов. Ада старалась не упустить девушку из виду и внимательно следила за темной макушкой, выглядывающей то и дело из-за заснеженных кустов, на той стороне дороги.
– Куда ты там идешь?
Ада остановилась лишь через несколько шагов и обернулась. Мать стояла, скрестив руки на груди.
– Я же говорила тебе остаться на скамейке. Почему ты никогда, ну вот никогда меня не слушаешь? Что это за упрямство такое глупое, обязательно сделать все наперекор мне?
Адель огляделась в поисках девушки, но той уже нигде не было.
– Ты ее видела? – спросила она мать.
– Кого?
– Девушку. Темные длинные волосы, пальто, острые клыки.
– Клыки? Дарья, хватит нести чушь. Опять твои эти… странные люди. – Мать поджала губы и приложила ладонь ко лбу. – Как же я устала…
Ада виновато опустила глаза.
– Прости.
– «Прости» – и все? Ты хоть понимаешь, что мне не до твоих
– Просто я внимательная, – буркнула Ада.
– А я, значит, нет? Ведь я не вижу твоих «людей», и меня это пугает, Дарья.
Адель открыла было рот, но сдержалась. Чужое имя резало слух. Она дернула головой и нахмурилась. Дарья. Вряд ли она когда-нибудь к этому привыкнет.
Мать искренне считала: придумывать имена – дело отца, что не мешало ей потом ссориться с ним из-за этого. «И зачем ты выпендрился?! – слышался приглушенный голос из кухни. Когда аргументы кончались, в ход шел последний: – Что за имя такое – Адель? Почему было не выбрать нормальное русское? Мария, Анастасия, Елизавета – сколько прекрасных имен существует, так нет же, ты выбрал это».
Ада сидела под дверью и боялась: вдруг мать скажет, что теперь надо переименовать, и она станет Машей? В детском садике их было три, и Аде совсем не хотелось становиться четвертой. Брат смеялся и говорил, что если ему имя не сменили, то ей тоже ничего не грозит.
Наверное, это был один из немногих случаев, когда он оказался неправ. Как только отец исчез, Ада превратилась в Дашу. Так стали звать ее все – мать, бабушка, воспитатели, а затем и учителя, одноклассники. Некоторые даже не догадывались, что в свидетельстве о рождении и паспорте написано совсем другое. Только брат упрямо продолжал звать ее Адель. Ну и еще она, наедине с собой.
Они добрались до офиса матери, где она оставила машину. Молча сели и в таком же молчании поехали. Возвращение домой выматывало сильнее всего: целых полтора часа по пятничным пробкам в одной машине с человеком, которого Ада уже давным-давно перестала понимать. Радио не включалось никогда, и они ехали в полной тишине.
Наконец показался родной двор, и мать пробурчала, что машину уже ставить негде. Весна только началась, и почти никто еще не уезжал на дачу.
– Вылезай, а я буду искать место, – скомандовала мать. Адель поспешно выскочила и уселась на оградку у дома. Проводила машину взглядом и устало прикрыла глаза. Как же все-таки это утомительно. Над головой послышалось какое-то копошение, и Ада подняла голову. С ветки спрыгнул воробей, скинув на нее ком снега.
– Ай! – Снег попал за шиворот, и Ада вскочила, пытаясь его вытряхнуть. Но куда там! Ледяные струйки потекли по спине. На крик обернулась маленькая старушка, недовольно покачала головой и вгляделась в лицо Ады, будто думая, не стоит ли обойти ее стороной. Адель улыбнулась пожилой женщине, и та вдруг поспешила к ней.
– Простите меня великодушно, – начала она. – Но вы случаем не моя статуя?
Ада от неожиданности хихикнула, но старушка смотрела совершенно серьезно. Она сжимала маленький расшитый бисером мешочек, сухие руки нервно теребили шелковую завязку. Пришлось спрятать улыбку и ответить как можно более убедительно:
– Нет, я не ваша статуя. – Ада помолчала и добавила, прислушиваясь к своим ощущениям: – Совершенно точно нет. Более того, кажется, я вообще ничья не статуя.
Казалось, старушка не сильно удивилась, только вздохнула: