Вундеркинды
Шрифт:
— О боже, — застонал я, — удачное начало, ничего не скажешь.
— А почему бы вам не откинуть верх автомобиля, — предложил Джеймс, — может быть, это немного улучшит обзор.
Я покраснел и потянулся к кнопке на приборной доске.
— Все время забываю, что это можно сделать.
По пути мы заехали в супермаркет, и Джеймс, который презрительно сморщил нос, узнав о том, какой изысканный запас провизии я собрал нам в дорогу, взял сразу две бутылки апельсинового сока по две пинты каждая, прозрачную коробку с пончиками, щедро посыпанными сахарной пудрой, и свежий номер «Интетеймент Уикли». На первой странице был помещен красочный призыв непременно прочитать статью об актерском клане Фонда и большая фотография симпатяги Генри — кадр из фильма «Однажды на Диком Западе», мгновенно определил Джеймс.
— Красавец, —
— Да, — согласился я, — парень что надо.
В цветочном отделе я выбрал тринадцать роз и, заскочив в туалет, старательно обернул черенки мокрым бумажным полотенцем, чтобы мой подарок не завял по дороге. Возле раковины висел автомат с презервативами. Потратив пятьдесят центов, я получил нечто под названием «Сладкая киска». Производители заверяли, что с помощью этой штуки мне удастся опутать моего партнера волнообразными щупальцами сладострастного наслаждения. Мы надолго застряли в длинной очереди перед кассой, и чтобы как-то убить время, я решил показать Джеймсу мое приобретение, но в последний момент передумал: у меня почему-то возникли опасения, что подобный предмет может испугать робкого юношу. Пока мы стояли в очереди, Джеймс успел выхлебать целую бутылку сока. Я смотрел, как его острый кадык лихорадочно бегает вверх-вниз по длинной худой шее.
— Пить хочу — умираю. — Джеймс оторвался от бутылки и вытер губы тыльной стороной ладони. — Не знаю, что со мной такое.
Я расхохотался.
— Черт возьми, Джеймс, это состояние называется похмельем.
Он на секунду задумался и согласно кивнул.
— Довольно унылое состояние, — заметил Джеймс.
Мы миновали Биглоу, и я прибавил скорость, стараясь не смотреть на изувеченный капот «гэлекси» и не думать о том, во что превратилась машина Счастливчика Блэкмора, я сам и вся моя жизнь. Верх автомобиля был откинут. Я прислушался к шороху колес на влажном асфальте и к ровному гудению ветра, проносящегося у нас над головами, и к тихой музыке, которая лилась из динамиков и улетала, подхваченная встречным потоком, как будто за нашим автомобилем тянулся шлейф из серебристо-прозрачных мыльных пузырей. Все напрасно — вмятина в форме задницы неслась впереди меня и постоянно маячила перед глазами, как фирменный значок на капоте роскошного «роллс-ройса».
— Мне казалось, вы собирались поговорить с ректором, — бесцветным голосом сказал Джеймс, видя, что расстояние между нами и Пойнт-Бриз неуклонно растет.
— Собирался. — Я покосился на лежащий рядом букет и мысленно усмехнулся, подумав, что галантный жест является первым признаком нечистой совести. И с чего я решил, будто моя опухшая физиономия и эти хилые розочки из паршивого супермаркета вызовут у Эмили какие-то иные чувства, кроме снисходительной жалости. После слов Джеймса угрызения совести, вечно терзающие любого наркомана-курильщика, заставили меня вспомнить о Саре. Неужели все это правда, и я действительно бросил трубку, когда она позвонила, и теперь спешу удрать подальше от города, увозя в багажнике мертвое тело ее собаки? — Знаешь, Джеймс, может быть, это и не плохая мысль. Может быть, нам и впрямь следует вернуться?
Джеймс ничего не ответил. Он сидел, завернувшись в свой грязный, заляпанный пятнами плащ, подтянув колени к подбородку, внимательно прислушивался к бульканью апельсинового сока у себя в желудке. В правом кулаке Джеймс сжимал пока еще не тронутый пончик — этот обсыпанный белой пудрой пончик казался единственным балластом, который удерживал юношу на сиденье автомобиля и на вращающемся под нами земном шаре. Вид у него был несчастный. Каждый раз, когда колесо попадало в выбоину или наезжало на кочку, голова Джеймса, качнувшись вперед, откидывалась назад, как стрелка чувствительного сейсмографа. Я двигался прежним курсом, но чем ближе мы подъезжали к окраинам Биглоу, тем медленнее катил мой изувеченный «гэлекси». Я думал то о Саре, то об Эмили, то об Ирвине Воршоу, пока не достиг душевного равновесия или полного изнеможения, тут загорелся красный свет, и мы остановились возле пешеходного перехода.
— Посмотрите, — удивился Джеймс, — они все на одно лицо.
На краю тротуара
— Зеленый, — сказал Джеймс.
Я смотрел на младенца с золотыми волосами. Его лицо было прижато к левой груди матери, он помахивал раскинутыми в разные стороны ручками, как политик, выступающий перед избирателями с предвыборной речью. Крохотные пальчики то сжимались в кулачок, то разжимались и складывались в причудливые жесты, словно у каменной статуи Будды. Мне вдруг показалось, что я чувствую на локте тяжесть его тела. Я распрямил затекшую руку.
— Профессор, мы можем ехать.
Стоящий сзади автомобиль начал раздраженно сигналить. Семья перешла дорогу, и как раз в тот момент, когда они ступили на противоположный тротуар, я увидел лицо младенца, выглянувшее из-за плеча матери. Он улыбался какой-то ехидной улыбкой, похожей на нервный тик, словно лицевые нервы ребенка были парализованы, его левый глаз закрывала маленькая черная повязка. Мне это очень понравилось. Интересно, способен ли я произвести на свет такого же одноглазого младенца с пиратской ухмылкой на лице.
— Профессор?
На следующем перекрестке я развернулся на сто восемьдесят градусов и поехал обратно в Пойнт-Бриз.
Когда мы подкатили к дому Сары, я заглушил мотор и посмотрел на Джеймса. После прогулки в открытом автомобиле его черные жирные от бриолина волосы топорщились в разные стороны, как заскорузлый веник, — обычно в комиксах так изображают человека, получившего какое-нибудь ужасное известие. Пончик выскользнул из ослабевших пальцев Джеймса и упал ему на колени, голова была безвольно откинута на спинку сиденья, закрытые веки слегка подрагивали. Я понимал, что он притворяется спящим, надеясь уклониться от встречи с ректором, но мне трудно было винить его за этот маленький спектакль. В конце концов, я ведь пообещал перепуганному мальчику — хотя сомневаюсь, что он поверил в искренность моих намерений, — взять всю вину на себя.
— Ладно, Джеймс, — сказал я, выбираясь из машины, — жди здесь.
Я поднялся по ступенькам крыльца и постучал в дверь. Тишина. Я нажал на ручку, она легко поддалась — дверь оказалась не заперта.
— Сара, — позвал я, переступая порог дома. — Вальтер.
В кухне на плите булькал кофейник, на столе лежала стопка выглаженного белья, пачка сигарет «Мерит» и потрепанная книга в мягкой обложке — Сара взялась за один из романов К., — в качестве закладки она использовала ядовито-розовую зажигалку «Биг». По крайней мере, Сара была дома. Я снова вышел в холл и начал взбираться по лестнице на второй этаж.
— Сара? Это я, Грэ-эди! Алло, есть кто живой?
Я просунул голову в кабинет Сары, заглянул в комнату для гостей и во все остальные комнаты второго этажа, ожидая в любую секунду получить сокрушительный удар по черепу от разъяренного Вальтера Гаскелла, который выскочит из темного угла и, размахивая одной из своих коллекционных бит, кинется на меня, как бешеный зверь. Наконец я добрался до супружеской спальни Гаскеллов, где совсем недавно совершилось ужасное злодеяние и куда мне, человеку, имеющему к нему непосредственное отношение, пока не стоило возвращаться. Дверь была приоткрыта и слегка покачивалась от сквозняка. Я толкнул ее носком ботинка, дверь виновато скрипнула и распахнулась.