Вторжение
Шрифт:
Взрыв, казалось, потряс убежище до основания. Калвер неожиданно оказался под водой: то ли сам нырнул, то ли его накрыло волной, образовавшейся при взрыве, – этого он не помнил. Взрыв оглушил его.
Вынырнув, Калвер обнаружил, что свет в убежище погас. Лишь откуда-то, из дальнего конца коридора, доносилось сюда какое-то дрожащее свечение. Что это, Калвер не мог понять, только видел, как это огненное мерцание, разрастаясь, с каждой секундой приближалось к нему, разрывая едкую завесу тумана, и вот-вот должно было поглотить его, сжечь, испепелить.
Калвер успел подумать, что в этом аду, в котором они все оказались, нет предела плохому –
Глава 18
Реальность показалась Брайсу почище любого кошмара из его снов. Он вышел из забытья, уже отлично сознавая, что болезнь все-таки зацепила его. Ее симптомы еще не были очевидными, но сухость в горле, жжение где-то внутри и дикая головная боль говорили, что до агонии недалеко. Пройдет несколько дней – и появятся возбуждение, растерянность, галлюцинации, потом – спазм, окостенение шеи и спины, судороги, а там, глядишь, и паралич. В Штабе Гражданской обороны во время подготовки говорили об этих симптомах, и теперь Брайса бросало в дрожь при одной мысли о неминуемо надвигающейся боли. Скоро он не сможет пить, а уж это вообще приведет его в бешенство, заставит до смерти бояться любой жидкости, и даже собственная слюна будет вызывать ужас. Судороги и безумие постепенно доведут его до комы, полного изнеможения от боли, а следом за этим придет и смерть, которую поневоле воспримешь как милосердие.
Рука его на мгновение онемела, но тут он вспомнил, с какой стремительностью лечила его доктор Рейнольдс, и новый приступ тошноты охватил Брайса.
Сделав противоболевой укол, она сдавила обрубки его пальцев так, что они стали кровоточить еще больше. Затем, ловко орудуя шприцем, она ввела прямо в открытые раны бензалкониум, антисептический очиститель, а следом – небольшую дозу азотной кислоты. На его протестующие стоны она не обращала никакого внимания. К тому моменты, когда она обрабатывала его раны антисывороткой, Брайс уже рыдал и был на грани потери сознания. Но тут-то он и получил очередную дозу прямо в мышцу у запястья.
Брайс все еще молил оставить его в покое, а она уже принялась методично прокалывать его живот пониже четырнадцатого ребра, пятнадцатого, шестнадцатого... После семнадцатого он потерял счет. А доктор Рейнольдс тем временем невозмутимо растолковывала ему, что эта процедура, мол, совершенно необходима, если уж он собирается выжить. Она по-прежнему игнорировала его протесты, становившиеся все отчаяннее, но и все слабее по мере того, как игла снова и снова пронзала его тело. А она все говорила о том, что каждая инъекция – это, мол, разжиженный вирус, приготовленный из мозга бешеных животных... Как будто это могло волновать его в те минуты! Когда доктор Рейнольдс наконец кончила все процедуры, Брайса уже вообще ничто не волновало, даже о себе он не думал. Опрокинувшись в обмороке на койку, он погрузился в сладостное забвение.
И вот теперь проснуться, улавливая первые укусы этой проклятой болезни и понимая, что это не просто результат обезболивающих инъекций, не побочное действие антисыворотки, а что само лечение не помогает, что болезнь уже глубоко в нем... И ощущать, как она расползается, растекается с кровью по всему его телу, медленно начинать понимать, что не в порядке и еще кое-что, и все же продолжать лежать здесь вместе с другими еще уцелевшими больными под слабыми лампами этого корабельного лазарета, прислушиваясь к воплям и крикам за закрытой дверью, к этому странному скрежещущему
Брайс уселся на койке, и все вокруг, кому позволяло состояние, проделали то же самое. Все были не просто испуганы, но впали в какой-то шок. Одна женщина вдруг пронзительно завизжала, увидев, что вода подмачивает ее матрац.
Небольшие волны стали захлестывать край одеяла Брайса, и он отодвинулся назад, к стене. Когда спустя мгновение вся эта битком набитая койками палата стала раскачиваться в безумном ритме маятника, он все еще не мог прийти в себя. Кто-то бултыхнулся вниз рядом с его койкой, и Брайс вздрогнул от укуса ледяной воды в щеку. В воду стали падать и другие, а Брайс, подтянув ноги, скрючился там, в темноте, между своей и верхней койкой, увертываясь от брызг, как будто это были капли кипятка.
Больные возмущенно кричали у запертой двери, отталкивая друг друга, чтобы выскочить первым.
Брайс догадывался, чем грозит все это, но он был не в состоянии даже выговорить те слова, которые предостерегали бы этих людей. Он только поднял свою изувеченную руку, глаза его заклинали их остановиться, а рот открылся в скрежещущем крике. Но этот звук был слишком слаб, чтобы его услышали.
Вдруг дверь рывком распахнулась, и ворвавшийся в нее поток воды отшвырнул всех назад. В считанные секунды вода дошла Брайсу до плеч, и ему пришлось переползти с нижней койки на верхнюю. Вокруг него, сражаясь с потоком, барахтались едва различимые фигуры, тяжелые железные койки сдвинулись с места. Сначала медленно, подобно огромным, неповоротливым животным, но вскоре напор воды стал так силен, что койки стали опрокидываться, разламываться, откатываться к углам палаты.
Брайса сбросило вниз, и легкий шок, который он получил, уйдя на мгновение под воду, окончательно выбил из него застрявшие в теле остатки наркотика. Он поднялся, отплевываясь и кашляя, путаясь в чужих руках и ногах, отталкивая их, как и они отталкивали его. Двухъярусная койка опрокинулась на него, и он снова оказался под водой, задыхаясь от ее отвратительного вкуса. Железный каркас койки тяжело лежал на его груди.
Брайс попробовал бороться с этим весом, но во время этой борьбы сквозь охватившее его чувство ужаса пробился какой-то голос, спокойный и вкрадчивый.
– Зачем утруждать себя борьбой? – спрашивал голос. – Зачем сопротивляться, если смерть неизбежна?
Брайс попытался сбросить с себя металлическую койку, но тут подплыл матрац и опустился ему прямо на лицо, словно стремясь удушить по тайному сговору с водой.
– А чем плох такой вариант смерти? – лукаво спросил внутренний голос. – Уж это будет получше, чем безумие и боль.
Койка приподнялась на несколько дюймов, потом снова тяжело опустилась, будто к ней добавился новый вес. А может быть, просто кто-то взобрался на нее, спасаясь от наводнения?
– Всего-то одна-две неприятные минуты, прежде чем погрузиться в сон, в сон, более глубокий и мирный, чем любой из твоих прежних снов. Его уже никогда и ничто не прервет, ничто и никогда не посягнет на него. И никогда уже тебя не потревожит эта жизнь.
– Да, – отвечал голосу Брайс, – это было бы так хорошо, так желанно. Но вот эта боль, как мне перенести ее сейчас?
– Легко. Ты только не сопротивляйся этому, ведь это тайна, это выход. Всего лишь несколько неприятных мгновений, а потом ты поплывешь. Вот увидишь.