Чтение онлайн

– Руны, – восхищенно произнес мальчик.

Айво потрясенно ахнул:

– Он узнаёт руны.

– Он не знает ни единой руны, – возразила женщина, мотая головой. – Я не знаю ни единой руны. Клянусь, верховный хранитель.

Пользоваться рунами разрешалось только хранителям. Женщине было чего бояться, но Айво не стал ее бранить. Вместо этого он продолжил смотреть за мальчиком. Ребенка заворожили резные узоры, по которым он водил пальцами. Через мгновение он опустился на корточки и начертил в пыли на полу руну – два полукруга, спиной к спине, один смотрит влево,

а другой вправо. Первый полукруг разделяла надвое стрела, и ее черенок проходил сквозь второй полукруг. Если Айво не изменяла память, начертанная мальчиком руна точно повторяла ту, что была вырезана прямо у него над головой.

Мастер нахмурился и изумленно уставился на ребенка:

– Это руна Хёда.

Женщина наморщила лоб, ничего не понимая.

– Он нарисовал руну Хёда, слепого сына Одина, – прошептал Айво.

– Он ничего не знает, мастер. Но он всегда так делает. Трогает и… рисует. Он так учится, – заверила женщина и наклонилась, собираясь поскорее стереть рисунок.

– Оставь! – прошипел Айво, и мать с сыном застыли.

Верховный хранитель не верил в совпадения. Слепой мальчик, которому на вид не больше четырех лет, изобразил руну слепого бога.

– Подведи его ко мне, – потребовал Айво и протянул руку к ребенку.

Женщину вдруг охватил страх, и она помедлила, но потом все же повела ребенка вперед. Они подошли прямо к огромному креслу верховного хранителя. Мальчик робко пошарил перед собой руками и положил ладони на колени мастера Айво, словно зная, что теперь будет.

Айво опять замер в изумлении. К нему никто никогда не прикасался. Наверное, женщина догадалась об этом.

– Бальдр, – окликнула она сына и сняла его руки с коленей старика.

– Его зовут Бальдр? – не переставая изумляться, спросил Айво.

– Д-да, мастер, – неуверенно ответила женщина. – Я из Берна. В Берне это… ч-частое имя.

– Он не Бальдр… Он Хёд, – прошептал Айво.

Оба имени были так тесно связаны друг с другом, что для Айво это стало лишь очередным подтверждением предназначения ребенка.

– Разверни ему руки, чтобы я увидел ладони, – потребовал Айво.

Женщина послушалась, схватила мальчика за запястья и развернула кверху его ладошки. Теперь он стоял перед мастером в молящей позе. Айво склонился вперед.

– Руны прячутся у нас на ладонях, на каждой фаланге, в каждой линии и в каждом витке, – пробормотал Айво, объясняя встревоженной матери, что происходит.

На коже мальчика уже видны были знаки, причем куда лучше, чем на коже других людей. Особенно четко проступала руна звука и запаха. Линии будут становиться все глубже по мере того, как ребенок будет ими пользоваться. Но Айво сделает их еще более глубокими. Это дар ребенку, которому так отчаянно нужны все доступные ему чувства.

Царапнув острым ногтем подушечку своего пальца, верховный хранитель выдавил капельку крови и нарисовал на лбу у ребенка руну забытья. Тот тут же обмяк на руках у матери. Так ему легче будет уснуть.

– Теперь он будет спать. А я его благословлю, – объяснил Айво. – Мальчик не должен двигаться, не должен чувствовать, как руны обжигают

кожу.

Своим заостренным ногтем он прочертил крошечные руны на правой ладони мальчика, и линии на коже ребенка заполнились кровью. Мать ахнула, не понимая, что даровал ее сыну верховный хранитель, и смутившись при виде крови.

– Его слух, обоняние и осязание будут развиты гораздо сильнее, чем у других людей, – сказал Айво, разгибаясь. Согнув пальцы мальчика, он прижал их к его окровавленной ладошке. – А теперь забери его.

Силы вернулись к женщине, и она легко подняла спящего сына.

– Спасибо, верховный хранитель. Спасибо, – прошептала она.

Нагнулась, подняла с пола торбу, перекинула лямку через плечо, поудобнее перехватила ребенка и зашагала к дверям святилища.

В голове у Айво вскрикнули норны, и он покорно всплеснул руками им в ответ.

– Женщина!

Она обернулась.

– Ты не можешь остаться здесь, на горе… но я знаю место, куда… может отправиться твой ребенок, – сказал он.

Гисла больше не слышала криков мужчин на палубе, воплей женщин и детей, сгрудившихся в трюме в надежде переждать шторм. Она слышала лишь вой небес и грохот волн, а те, подчиняясь стихии, швыряли ее то вверх, то вниз. Она вскарабкалась по трапу, распахнула люк и бросилась в воду, за борт. Никто не попытался ее остановить. В царившей на корабле суматохе никто ничего не заметил.

Гисла хотела умереть. Хотела покончить со своими страданиями и одиночеством, покончить со страхом. Она хотела этого больше всего на свете, но, когда рядом с ней из воды вдруг вынырнула небольшая бочка, она уцепилась за нее, влезла поверх и, раскинув в стороны руки и ноги, обхватила ее, словно младенец тело матери. Смерти придется чуть-чуть подождать. Гисла разом утратила свою решимость.

Шторм ярился, и Гисла ярилась в ответ, пела песни, которым ее научила мать, пыталась вновь обрести былую решимость. То были песни для сева и песни для сбора урожая. Песни для ужина и песни для отхода ко сну. Были даже песни на случай смерти и песни, отгонявшие смерть прочь. Но песен, призывавших смерть, Гисла не знала и потому все тянула ту песню, которую они всегда пели в конце дня, перед тем как ложились спать. Гисла была из семьи певцов, что жила в деревне певцов, стоявшей в стране певцов.

– Раскрой небеса. Раскрой землю. Раскрой сердца людей, закрой раны и боль. Услышь мой голос, возьми мою руку, помоги мне встать и снова взяться за плуг, – пела она. – Мать, отец, Гилли! – зарыдала она, пытаясь перекричать бурю. – Помогите мне вас найти. Я хочу к вам.

«Твой голос, Гисла, сумеет раскрыть небеса, – твердила ей мать. – Сам Один не смог бы тебе отказать, если бы его попросила». Но Один, казалось, ее не слышал, хотя она молила его прийти и забрать ее.

– Я весь день буду петь для тебя, Всеотец, буду петь каждый день. Только дай мне прийти к тебе и позволь мне остаться, – пела она, дрожащими руками цепляясь за бочку.