Чтение онлайн

За окном пролетала довольно пустынная и провинциальная на вид, даже в центре, Москва. Мне она не нравилась ни в двадцать первом веке, ни сейчас. Неадекватная она какая-то, причем во всем: в своей значительности, в своем снобизме, в своей энергичности, да и в своей архитектуре тоже. Ее как бы слишком много, до переполнения и несварения. Однако из окна машины Председателя Совета Министров СССР городок представляется и не таким уж безнадежным. Вспомнилось бессмертное альтовское: "А, вообще-то, Лондон — так себе городишко".

Доехали

мы довольно быстро. На ВДНХ в воскресный предновогодний день было много народа. Работали катки, играла музыка, летали снежки, на немногочисленных газонах строились снежные бабы и крепости. Если описать картинку кратко, то выглядело все "звонко" и "ярко" при довольно тусклой погоде: ветреной и несолнечной.

Косыгин объехал выставку и заехал на нее с заднего входа, остановившись у какого-то павильона. Нашу машину мигом облепили охранники и проводили нас внутрь, в довольно небольшой кабинет, где тут же появился официант. Мне разрешили заказать все, что я хотел: кофе, мороженое и молочный коктейль. Алексей Николаевич заказал чай с каким-то пирожным. Мы сидели молча и ждали, когда нас обслужат и удалятся:

— Алексей Николаевич, я умру от любопытства, и страна потеряет перспективного кадра.

Он улыбнулся, но только губами и совсем-совсем невесело.

— Ты знаешь, что после того Политбюро Михаила Андреевича положили на психиатрическое обследование в Кремлевскую клинику, и сейчас готовится внеплановый Пленум ЦК КПСС, на котором будет решаться вопрос об его отстранении от должностей в ЦК и в Политбюро?

— Нет, не знаю, мне никто не говорил.

— Ни Шелепин, ни Брежнев?

— Нет, никто.

— А как тебе они показались?

— Шелепин никак не показался, я совсем не понял, зачем он меня пригласил, да еще к себе на дачу, да еще в рабочий день и рабочее время. Как дела, как здоровье, как можно так упасть, чтобы появились такие знания? Пустое. А Леонид Ильич, похоже, искал какой-нибудь компромат в моих действиях. Наиболее активно он расспрашивал о тех моментах, которые мы делали на грани советской законности.

— А как Шелепин был одет?

— Примерно так же, как на Политбюро. Партийный дресс-код.

— Прости, что?

— Это такой американский сленг, означает правила выбора и ношения одежды для определенных групп или на определенных мероприятиях. Этакий опознавательный знак "свой-чужой".

— Понятно. А жена как была одета? Она присутствовала на чаепитии?

— Жена? По-моему, одета была по-домашнему. Я в этом не очень разбираюсь. Во всяком случае не в халате. За столом сидела, но ни разу не задала ни одного вопроса.

— Понятно. Тебе не показалось, что Шелепин нервничал?

— Мне показалось, что он не понимает, чем заняться. Он произвел на меня впечатление человека в депрессии.

— На Шурика не похоже…

Блиц-опрос или допрос продолжался часа два, так что мой кофе давно остыл.

— А ты хорошо держишь разговор,

не многие так могут. Нажми вон ту кнопочку, надо заказ освежить. Холодный кофе — это даже не передать что…

— А вы видели Сталина? — вдруг неожиданно вырвалось из меня.

— Видел ли я Сталина? А почему ты спросил?

Мне было удивительно, как высоко сидящие товарищи напрягаются от любого неожиданного вопроса.

— Он войну выиграл, а его… так критикуют, а сейчас и вовсе замолчали. Разве это правильно? Вы его боялись? Он действительно был тиран?

— Сталин — это моя молодость, при нем я стал тем, кем стал. Я продукт его времени и не могу быть объективным.

— А что такое объективность в устах человека? Любого?

— Объективны только решения партии, они всегда продукт коллективной мысли.

— Алексей Николаевич, я не буду писать статьи на тему вашего отношения к Сталину, поэтому можно совсем не отвечать на мой вопрос. Это всяко лучше, чем выставлять себя глупее, чем вы есть на самом деле.

— Если бы я не знал, что ты хам и аморал, то давно бы вызвал милицию и тебя загребли бы, как антисоветчика.

— А оно того стоит? А почему все должны быть обязательно согласны с решениями ЦК или Политбюро?

Косыгин устало махнул рукой и перевел тему в другое русло:

— Как ты думаешь, кого мне поддержать на Пленуме: Шелепина или Брежнева?

— Нет уж, давайте лучше о Сталине говорить. Что я вам могу сказать об этих людях, если знаю о них "кот наплакал"?

— Давай я тебе расскажу о них…?

— Тогда я вам скажу то, что вы хотите услышать. Мне кажется, вы свое мнение и так знаете.

— Тогда говори, несносный мальчишка! — глаза Косыгина смеялись и не излучали никакой угрозы.

— Если честно, то они — два сапога — пара. Они живут в своих комсомольско-партийных иллюзиях и любым действиям в реальном мире будут препятствовать. Поэтому выбирайте того, с кем легче договориться.

— Краткость — сестра таланта.

— Лучше ввести в Политбюро и ЦК людей дела, хозяйственников и ученых классических наук и не давать таким товарищам, как Шелепин или Брежнев, много свободы. Хотя в интригах они вас обыграют, потому что ничем другим не занимаются, а вы будете заняты по уши реформами.

— А как же марксистско-ленинская теория, которая должна быть во главе угла?

— Теория Маркса в ее политическом, социальном и экономическом плане давно устарела. Это, кстати, быстро понял Ленин и отыграл назад, введя НЭП. Ленинской теории социалистического строительства просто нет. Он не успел. Революция, Гражданская война забрали все его силы, а его дореволюционные идеи тоже отдают наивностью или утопичностью. Сталин решал и решил три задачи: всеобщую национализацию, индустриализацию и освобождение от нападок империалистов. Все его теоретические взгляды надо рассматривать через призму этих циклопических задач.