Второе сердце
Шрифт:
— Наука, Семен Сергеевич, за последние десятилетия таких, даже самых близких, прогнозов понаделала, таких обещаний и гарантий понадавала — весь двадцать первый век уйдет на то, чтобы расхлебать. Еще и не хватить может одного века! А иные бойкие экскурсоводы по тридцатому столетию — из числа твоих уважаемых собратьев по перу…
— Узко ты смотришь, Дима, однобоко!
Выйдя на улицу, приятели, поеживаясь, глянули друг на друга, усмехнулись и зашагали к жилому корпусу. Ни о какой обычной после завтрака прогулке по поселку не хотелось и думать.
— Двадцать
— Чайку попьем?
— Конечно.
Чайной была комната Семена Сергеевича: в ней они хранили кипятильник, чайники, держали заварку, сахар, конфеты. От электрокалорифера, включенного в помощь батареям отопления, здесь было по-жилому тепло и почти уютно.
— Ты корректуру своего сборника держал уже, Дима?
— Держал. Никаких серьезных исправлений делать не пришлось.
— Редкий случай… Кстати, на сколько вам, поэтам, гонорар повысили?
— Будто не знаешь?
— Будто не знаю. Внимания в свое время не обратил — интересовался исключительно прозой. У кого что болит…
— Десять копеек на строку накинули.
— Десять копеек на строку… Что ж за добавка тебе выйдет по сборнику? Объем обычный — два листа?
— Два.
— Так… Тысячу четыреста строк умножаем на ноль целых одну десятую рубля… Да-а… На «Жигули» записался?
— На последнюю модель. Еще думаю югославский гарнитур отхватить — обещали достать по знакомству.
Вода закипела, и Семен Сергеевич занялся заваркой.
— Начну, пожалуй, сегодня перестукивать повесть. Правда, лента у меня в машинке совсем дрянная, до дырок выбитая… В субботу Таня новую должна привезти.
— Да, как у вас с Татьяной — я все спросить хотел?
— Стабильно. Мирное сосуществование.
— Давно мы с нею не встречались, все по телефону… Она тебя всякий раз «шефом» величает: «Шеф в сауну ушел… Шеф работает — сейчас позову, Димочка…»
Семен Сергеевич разлил по стаканам темный дымящийся чай.
— Хочешь, покажу, какой я с собой балласт привез? — Он открыл тумбу письменного стола и вытащил черный портфель, перевязанный шпагатом. — Что, думаешь, тут?
Дмитрий пожал плечами.
— Следы былых увлечений.
— Стихи твои?
— Точно. Решил разобраться в этой макулатуре между делом…
— Хороша макулатура! Я из твоей макулатуры до сих пор стихотворений двадцать наизусть помню. Хоть сейчас…
— Не надо!
— Ну да, ты всегда не любил, когда при тебе твои стихи читали! Нет, все же…
— Брось, прошу тебя!
— Я хотел — из студенческих, про женщин… Меня тогда еще поражало, как ты о них… Проникновенно, романтично… Любовь — с первого взгляда, единственная на всю жизнь! У самого так не получалось, вот и удивлялся, откуда у тебя берется. Самого меня — если ты не забыл — на юмор тянуло. Мягко говоря, на юмор… Поерничать хотелось! Видали мы! Да что нам «ихние» прелести?!. Посмотришь сейчас: не стихи, а сплошное непотребство!
— Ну, ты не преувеличивай!
— Верно, Сеня… Думал ли кто из нас, как все на самом деле в жизни сложится?..
Дмитрий подлил себе заварки, поставил чашку на стол, закурил, невесело глядя в окно.
— По-прежнему надеешься, Дима?
— Какие там надежды! Никаких, Сеня, надежд…
— Тебе бы — жениться все же! Выбрать из своих многочисленных поклонниц…
— Зачем? Чтобы потом тоже «мирно сосуществовать»?
— Не ехидничай.
— Не буду… А знаешь, когда ты сказал, что начисто со стихами кончаешь, я ведь не поверил. Слушаю, киваю, а сам думаю: ни в жизнь не сможет!
— Что делать оставалось? Голову свою жалко было — стена ведь представлялась непробиваемой… Мне недавно рассказали, как Папаша после того нашего и для тебя, думаю, памятного выступления в «техноложке» высказался обо мне. «А этот, сказал, не знает, что можно читать, чего нельзя. Не созрел еще. Пусть позреет…» И подборку мою велел из журнала снять и на всесоюзный семинар молодых не пустил. Помнишь?
— Крутой был мужик, царство ему небесное… А поэт — хороший. Я тут недавно двухтомник его купил — отменные стихи писал иногда, в молодости особенно.
— Бедные редакторы от меня сразу как от черта шарахаться начали!
— Ну, меня и сейчас никто из их брата с распростертыми объятиями не встречает.
— Куда они от тебя денутся, Дима? Погоди еще немного — по пятам бегать будут!
— Пока дожидаешься — сам куда-нибудь… денешься…
— Заговорил! Допивай чай да ступай трудиться. Муза — женщина, а женщины внимания к себе требуют: того и гляди, на сторону пойдет — к более молодым и работоспособным.
— До обеда, тогда…
— До обеда.
Весь остаток недели Семен Сергеевич, каменея в плечах и пояснице, сидел за пишущей машинкой. Календарные выходные, как и следовало ожидать, оказались для работы пропащими, и только проводив в воскресенье после ужина жену на электричку, отвергнув надоевший бильярд и предложение Дмитрия посмотреть очередную индийскую кинодраму, идущую в соседнем Доме отдыха, он вывалил содержимое привезенного с собой портфеля на письменный стол.
Прежде всего ему хотелось установить хронологию черновиков, разложить записные книжки, блокноты и тетради в той последовательности, как они проходили когда-то через его руки. Но определить по внешнему виду, в какой или в каком из них записал он свое первое стихотворение на первом курсе института (все «творения» школьных лет были сожжены в десятом классе), не удавалось. Зато он точно помнил, где записано последнее. Толстенная канцелярская книга, купленная по случаю и приспособленная под стихи на преддипломной практике, сразу бросалась в глаза. Три года кочевала она с ним, начинающим инженером, по стране и даже по возвращении его к родным берегам была не до конца заполнена. На ней все и завершилось… Ну что ж, хронологию можно устанавливать и от конца.