Чтение онлайн

— Идемте, пацаны…

— А мы сдохшего Шарика в овраг бросили, — высказался мальчонка лет восьми.

— Небось плохой был? — спросил я.

— Хороший, апорт брал.

— Тогда чего ж ты его в овраг?

— Папка велел.

— А кто твой папка?

— Федота, Иван Иваныч.

Откуда же ему собак уважать, коли он жену лупит.

— Папка твой погорячился. Ты вот подумай на летней свободе, зачем это многие животные к человеку тянутся, а потом мне доложи.

Мы еще поговорили, идя к деревне. Вот

аисты тянулись к людям, в лесу не жили. А люди-то возьми и натяни высоковольтные провода. Но с другой стороны — глупый случай. Могли быть и не провода, а, скажем, сук березовый…

Я вошел во двор и оглядел тополь. Аистиха сидела, ворочая головой. Беспокоилась, наверное, аист-то еще до солнца вылетел. Не знала она, что я с похоронкой внизу стою.

Откашлявшись, я тихонько крикнул:

— Он помер.

Аистиха даже не услыхала — смотрела нетерпеливо вдаль, в поле.

— Погиб он! — уже погромче крикнул я.

Она глядела в луга и в синее небо, будто меня и не было. И тогда я крикнул откровенно:

— Не жди его, не прилетит!

Она вроде бы вздрогнула и скосилась вниз, на меня, как бы только что приметив.

— Действуй сама, не жди! — пояснил я.

Но аистиха подняла клюв и опять уставилась в луга. Не поверила.

Весь день я ходил как сваренный. Все валилось из рук. Надо было пару бревен ошкурить. Снести заплечницу картошки бабке Никитичне. Погреб справить, а то донник туда набегал, то есть донная вода. А у меня не руки, а крюки. Сидит ведь птица беспомощная и ничего не ведает о своей судьбине…

— Ты насчет гиблого аиста филидристику не разводи, — отрезал Павел, вернувшись с работы.

— Не строй из себя изверга-то.

— Не изверг, но и не девица. Ты из-за аиста в переживанье впал, да? На той неделе в Варежку машину цыплят привезли. Пятак за штуку. Продавщица пацанов уговаривала… Мол, хватайте, ни хрена не стоят. А чем цыпленок хуже твоего аиста?

— Живой организм с сердцем не может стоить пятачок, — буркнул я, чтобы отбурчаться.

— А котенок и вовсе ничего не стоит, бери и дери с него шкуру.

— А аистиха-то теперь как?

— Ты не баланди. Природа поумней нас с тобой, у нее на аварийный случай припасен свой огнетушитель.

Стал я ждать этого огнетушителя и поглядывать на голодную аистиху. И верно: под вечер она распустила крылья, отпихнулась от гнезда и полетела к лугам…

Пацаны потом мне говорили, что она долетела до высоковольтки и спланировала прямо на плоский камень, лежащий на рыхлом холмике. И долго стояла тихо, не шевелясь и не щелкая. Не знаю, умеют ли аисты плакать…

Погоревала бы бабенка, да пора кормить теленка.

Как говорят в кино, жизнь продолжается. Зашагал я по улице, поскольку кроме жизни аистиной есть жизнь и человеческая. А нужен был мне Иван Федота.

Если в центре всех планет висит

наше солнышко, а в центре, скажем, государства имеется своя столица, а в центре любого города есть главная улица, то центром-ядрышком Тихой Варежки будет сельмаг. Тут и новости витают, и товарец можно приобресть, и обновку бабы покажут… Тут и Федота оказался, мне необходимый, — сидит на порожке сельмага с двумя подобными личностями.

Сам-то Федота худ, желт и сухокож. Тоща кривая. На голове кепочка плоская лежит вроде портянки с козырьком. Плащ на нем длинный, все прикрывающий, цвета коровьего навоза подсушенного.

Второй мужик, по имени Васик, оброс наподобие барбоса. Сам маленький, а лохм на двоих. И шапка ни к чему. А кожа на лице, где сквозь шерсть проступает, красна, Как у обезьяны на заду, прости меня господи. Ну и куртка на нем спортивная, правда вроде как под буксовавшим колесом полежавшая.

Что до третьего мужика, то он не из Варежки, но тоже забулдон. Лицо сморщилось и потемнело, вроде березовой чаги. И пальто на нем бабье, с пелериной.

Глянули они на меня, как три богатыря, — угрюмо, но с надеждой.

— Выпить хошь? — спросил Федота.

— Само собой, — наврал я.

— Давай треху.

— Нету, — опять соврал я.

— Тогда садись…

Принял я такое радушие, поскольку имел дело к Ивану Федоте. Сел рядком, чтобы поговорить ладком. Задышал ихним перегаром.

Много сказано-написано, отчего пьют мужички. Все ж как ни верти, а пьют те, у кого по чердаку ветер гуляет. Возьму свою бывшую бригаду. Кочемойкин не пьет, Василий не пьет, Эдик с Валеркой не пьют, поскольку все перечисленные, хоть люди и разные, но со смыслом жизни. А вот мой землячок Николай-окрасчик с Матвеичем могут. Поскольку разлюли моя малина.

Возьмем дите. Оно ведь ручонкой потянется к тому, что ярче. Поскольку мозги его пока не окрепли. Или птица-сорока. Стянет блестящее, поскольку мозги птичьи. Говорю к тому, что глупцу подавай раздражитель посильнее. Для него книжка, телевизор, кино, природа — слабоваты. Не берут за нутро. А вот сорокаградусная в самую пору — раздражитель первый сорт.

— В прошлом годе мы на островах косили, — продолжал свой разговор Федота. — Так за всю неделю кружки пива не выпил. Полезно для печенки.

— А я в больнице с грыжей месяц провалялся, — сказал заросший Васик. — И ни грамма. Тоже полезно.

— А я три года карандашом стучал… — начал было мужик в бабьем пальтеце.

— Каким таким карандашом? — насупился Федота.

— Ну, ломом вкалывал в одном… закрытом учреждении с режимом. И за три года ни глотка. Моей печенке была крупная радость.

И на меня все трое глядят, поскольку как бы подошла моя очередь высказаться про свою собственную печень. Расскажу, думаю, байку — у меня они запасены на все случаи жизни, включая печенку.