Чтение онлайн

Седина у Дины не совсем уж сплошная, сорок минут выдержали, потом смывали, потом стригли. А там «Трудная судьба» началась, чай заварился. Вроде выдуманная история, и актеры играют не шибко талантливо, вполсилы, а вот цепляет. Досмотрели, всплакнули немножко. Вера из-за Темочкиной глухоты, из-за того, что не видела его с осени. Дина – из-за своей беды… Хорошо с Диной посидели, душевно, под конец даже не поцапались, когда она деньги в прихожей вынула. Ну принципы у нее. Пришлось брать.

Потом ужинать пора, Вера картошки нажарила, тут Алка позвонила, попросила завтра ребят после школы в поликлинику сводить, за справками для бассейна, потом «Вести» начались. А Темочка

по этому скайпу все не вызывал, а самой неудобно. В одиннадцатом часу, когда Вера уже легла, наконец, компьютер замяукал радостно. Она даже халат не запахнула, так подбежала.

– Алло, Темочка?

– Бабуль, это я. – У Анечки лицо всегда строгое, а в черно-белом варианте, вообще как на пропуске секретном: – Баба Вера, мне скучно очень, поговори со мной?

– Давай, поговорим, сейчас… – Вера нащупала стул, подтянула к себе, села перед экраном как диспетчер перед пультом: – Анюта, а папа дома?

– Папа дома был, а сейчас уехал. Мы кино смотрели с ним, а он потом собираться начал…

– А ма… а Женя?

– А Женька на работу убежала, она прямо опаздывает. Я одна сейчас, бабуль.

– Ну и я вот тоже одна, Анюточка.

– А тебе не страшно? – заинтересовалась Аня.

– Да кого мне бояться-то, крохотка? – очень громко задумалась Вера. – У меня дверь железная, на ней сигнализация стоит, а будут под окнами хулиганить, я милицию вызову.

– А я милиции не боюсь! И хулиганов тоже! – сразу отозвалась Аня.

Прямо как Темочка в детстве, тот тоже всегда хвастался, если ему страшно было. Но Аня неведомым врагам грозить не стала:

– Я плохих снов боюсь, бабуля Вера. Мне снится, что меня за горло душат, бусиками. Я поэтому ночью всегда боюсь на кухню ходить…

– Ох ты ж господи!

Анечке краткого вздоха словно с лихвой хватило.

– Бабуля, ты не уходи никуда! Я сейчас на кухню схожу, какао себе сделаю и приду. А если мне страшно будет, то я тебе крикну, хорошо?

И ускакала, только косички перед экраном мелькнули. А Вера заскрипела стулом, уселась поудобнее – она же без тапочек в залу вбежала, ноги сильно мерзли, хоть и в носках.

– Бабуль, а расскажи мне сказку, ладно? Только не сказочную… – Аня вернулась с кружкой и бутербродом. Отхлебнула, прожевала, на экран уставилась. А за спиной у нее подушка торчит и ножку от торшера видно.

– Анечка, ты укройся как следует, а то холодно будет, простудишься.

– Не простужусь. А если и простужусь, то со мной ничего плохого не произойдет, я даже не умру, я точно знаю.

Ну вот чего с ребенка взять: одна ночью в квартире спать боится, а смерть ей не страшна. И все равно не дело ребенка одного без присмотра оставлять. Но это Верины мысли, тяжелые, строгие, а Анютка развеселилась, чирикает свое, гордое:

– Вообще все на свете смогу, когда вырасту! И буду всякое добро мир… людям делать, как Женя… и как мама… Только я не пешком на работу ходить стану, а на вертолете летать, потому что так лучше видно, кому плохо, и сразу можно быстро прилетать и помогать. Баб Вер, а жалко, что нельзя самим себе добро делать и всякие желания исполнять. Ну, в общем, чудеса. Женя говорит, что у нас в этом смысл жизни… в добре.

– Это она правильно, Анечка. Когда другим хорошо и спокойно, то и тебе хорошо, сердце не болит за тех, кого любишь…

– Так ведь тогда весь мир любить придется, а это трудно очень, бабуля!

– Конечно, трудно, – серьезно кивнула Вера.

Светлая какая у Темочки дочка. Вроде рано ей в восемь лет про смысл жизни рассуждать, у Веры мальчишки этим позже заинтересовались, и внуки про такое еще не говорят. Ну у Ани судьба такая, она взрослой

стала раньше срока, оттого и мысли недетские.

– Анечка, ты ложись поуютнее, экранчик поверни, а я тебе сказку расскажу, как обещала.

На экране мелькнули обои, потом люстра показалась, потом темно стало совсем.

– Это я одеяло с головой накинула, чтобы норка получилась. Бабуль Вер, а ты мне можешь рассказать сказку про жизнь? Про то, как папа маленький был, про то, как ты замуж за Валериного папу выходила, про чего-нибудь, что на самом деле.

– Я тебе про соседку свою расскажу, про тетю Дину. Когда мы с ней молоденькие были, то в этот дом переехали, в один подъезд, она на четвертый этаж, а я на второй. У меня тогда Валера родился, а у Дины девочка Саша. Такая беленькая была, в кудряшках, как принцесса. Дина ее одна растила, ну и вырастила. А потом Саша окончила школу и уехала в Москву, в институт поступать. Но не поступила. Она вместо этого…

Про Динину дочку грустная сказка получилась, потому как взаправдашняя. Хорошо, что Анечка ее до конца не дослушала, засопела прямо в микрофон. Вера все сидела у монитора, глядела в темный экран, а отойти не могла: ребенок тогда совсем один в доме останется, без присмотра. Нельзя так, не по-людски.

Стать собакой очень просто. Главное, чтобы никто в этот момент не отвлекал. Глаза зажмуриваешь, вздыхаешь и – бух! Как в горячую ванну! Озноб по всей коже – огненной волной, до судорог. Привыкаешь к телу, ощущаешь на собственной шкуре ледяной воздух. Чуешь влажный снег, который прижался к фонарным столбам. Пробуешь лапой гравий на дорожке, как морскую волну босой ногой. И первые шаги получаются такие же неуверенные, будто во время прилива через камни к воде идешь. Первый шаг больно, второй неудобно, третий просто трудно, четвертый уже неважно, потому что все, вошла. Главное, лапами как следует работать, рассекать ими тугую черную ночь, отфыркиваться от мелких капель, чувствовать, как подрагивает хвост. Дрожать от каждой новой волны запахов. Их бесконечно много. Все не перепробовать. Но тебе столько и не нужно. Твое дело бежать вперед, оставляя за спиной обычную суетливую жизнь.

Переметнуться в зверя – все равно что нырнуть в море. Тело легкое, как волна, счастье достижимое, как облако на горизонте. Заботы отлетают вместе с человеческим естеством. Остаются лишь вечные и верные инстинкты. Такие же простые и правильные, как небо, звезды или прибитая слишком высоко, почти к центру неба, круглая мишень луны. Ее не лизнуть, не ухватить зубами, не согнать с неба. Можно ей лишь намекнуть о своем существовании звонким воем, который хорошо разносится по ночному городскому парку. Тут сейчас пусто, звукам не в чем запутаться.

Снова завыть я не успеваю, прокуренные легкие дают о себе знать. Но из непролазной черно-белой темени парка доносится протяжное приветствие. Это перекинулся в пса и удачно ступил на мокрую тропу Фоня-Афанасий, дружбан мой верный, Смотровой на нескольких участках, ветеран двух мировых, а также финской и гражданской. Для мирских – неприметный вышибала по имени Толик-Рубеж. А здесь и сейчас – крупный, сильный, мохнатый пес… Судя по басовитости, кавказский овчар или ньюфаундленд.

Мы пересекаемся посреди раскисшей, покрытой рваными остатками снега лужайки. Сталкиваемся нос к носу. Глаза в глаза. Его дыхание смешивается с теплым живым паром, который идет из моей бородатой пасти. (Ризеншнауцер из меня сегодня вышел, причем, зараза, неухоженный до жутиков. Но с моими нынешними талантами я могла скукожиться до размеров йорк-терьера. Или вместо суки кобелем стать. Тоже мало приятного.)