Вторая радуга
Шрифт:
И само стойбище, и привычки обитателей являли собой смесь эвенкийских и русских обычаев. Европейская одежда, инструменты, даже кухонная утварь — и традиционные занятия охотой, изготовление парадной одежды своими руками, выделка оленьих шкур, украшение нагрудников бисером. Под ногами бегали трое дошкольного возраста детей, немногочисленные взрослые делали свои дела неспешно, только мать Ольги суетилась, не зная, как держаться с зятем.
— Давно уже никакие обычаи не соблюдаются, — махнула она рукой. — Все только и думают, как бы за стол сесть, поесть да выпить. Ну, вам, я знаю, нельзя…
Резать оленя,
— Вы чум ставить будете, или в палатке станете жить? — поинтересовалась мать Ольги несколько заискивающе.
Харламов уже понял, что не только Бордусей был здесь великим авторитетом, его дочь тоже ни перед кем не отчитывалась и вела себя, как королева.
— Нет, мама, мы в палатке поживём. Нам ещё на Край сходить надо.
Мать согласно кивнула, а Ермолай уловил удивление Бордусея. Муж тоже впервые слышал, что им надо на Край, но он совсем не удивился. Подобные неожиданности, как и манера объявлять их в последний момент, были вполне в стиле его жены. Остальные родичи несколько приуныло: возведение чума, даже временного, грозило стать интересным событием. Ольга, как могла, развлекала окружающих, но слушали её с неослабевающим интересом только дети да молоденькая девушка лет тринадцати, севшая к костру в национальной одежде и боявшаяся раскрыть рот.
Вскоре, дней за пять, ученик школы Радуги постиг привычки всех обитателей стойбища. Женщины смущались при его виде: зять Бордусея и муж Ольги казался им живым богом. Он понимал, что они не очень и ошибались. В глазах народа охотников способность приманить зверя за пару десятков километров явно была божественным атрибутом. Шаман тоже мог это сделать — но молодожёны, объединив свои усилия, справлялись с этим чуть ли не играючи.
Взрослых мужчин, кроме Бордусея, было всего двое. Охотник Михаил, лет сорока пяти, весёлый и сморщенный, как древний дед, да его двадцатилетний сын, унылый Алексей, тугодум и молчун. В мыслях Алексея царила странная пустота. Ермолай не удивился, когда мать его откровенно сказала, что сын малоумный. Как ни странно, охоте это не мешало, зато во всех прочих делах за ним следовало присматривать. Если Михаил, узнав, что зять шамана охотиться не любит и не умеет, потерял к нему интерес, то Алексей сразу его возненавидел. Впрочем, он молчал и не выплёскивал своей ненависти наружу, а юноша старался никак с ним не пересекаться. Для него это было нетрудно.
Женщины обрабатывали шкуры и шили, готовили пищу — и так с утра до вечера. Михаил с сыном то вместе, то порознь, уходили на охоту. Возвращались, ели, отдыхали — и снова уходили, далеко не каждый раз ночуя в своих чумах. Бордусей целыми днями работал с деревом. Ермолай начал было ему помогать, но быстро почувствовал, что наличие помощника обесценивает для тестя весь результат. Шаман работал не ради того, чтобы что-то смастерить — работа была самоцелью. А присутствие зятя рядом превращало её просто в изготовление очередной,
— Оля, а нам зачем надо на Край? — спросил жену Харламов, укладываясь в палатке.
— Надоело? Мы здесь чужие, я знаю, но пусть хоть мать немного порадуется, — ответила супруга.
Она целыми днями возилась с женской работой, и ей совсем не наскучило. А Бордусей уже на следующее утро начал учить зятя обрабатывать дерево при помощи заострённого камня. Искусство это почти в любом вновь открытом общем мире становилось жизненно необходимым. Землянам повезло — в их мире росли березы, чья кора годилась и вместо бумаги, и как заменитель ткани, и в качестве строительного материала; те же чумы оборачивали поверх жердей полосками бересты. В другом мире берез могло не оказаться, но какие-то растения там ожидались с высокой вероятностью.
— Ольга давно всё умеет, — сообщил шаман, глянув на переломившийся под руками юноши тонкий пласт древесины. — Это нетрудно, особенно когда жизнь заставит. Не помню людей, которые не смогли бы с корой работать. У тебя, понятно, другие таланты и задачи, но готовить одежду и охотиться научиться придётся.
— Я не всё, должно быть, понял, дядька Бордусей, — Ермолай начал отделять следующий длинный кусок. — Мир мы откроем, предположим, но изучать его ведь не нам полагается? Есть на то учёные, а мы что, так на подхвате и будем? Я понимаю, что первичную разведку лучше нам проводить, — добавил юноша поспешно.
— Повязка у тебя оранжевая, общий мир вы пока не открыли. Не положено тебе знать того пока, сынок, — шаман нахмурился. — Но в отношении очень многих миров ты совершенно прав. Открыватели проводят первичную разведку, а потом мир то ли пытаются обжить, то ли исследуют, то ли навсегда про него забывают. Три варианта, если открытие оказалось успешным. Неуспешное, ты должен знать, это такой мир, в котором невозможно длительное существование. Бескрайний океан, например: какой смысл в нём голышом плавать? Или безжизненная пустыня без края, или ледник? Или такой мир, из которого не вернулась вся группа сразу.
Зять о таком не слышал.
— Пугать вас не хотели раньше времени. Бывает, погружается группа, открывает свой мир — а их тела в холодильнике разом гибнут. И всё. Только вскрытие показывает, задохнулись они там или иная смерть их постигла.
Насчёт холодильника было непонятно. Но шаман объяснил, что так называют помещение, в котором остаются тела землян во время погружения. Погибает землянин в общем мире — гибнет и его тело в "холодильнике". Это как раз было знакомо, так же обстояли дела и с погружением в приват-миры.
— Это случается редко, — утешил Бордусей. — А вот негодных для человека миров открывается много. Иногда годы уходят, пока не становится ясно, что лучше этот мир бросить.
Юноша набил, наконец, руку и теперь рядом с ним лежала порядочная охапка длинных полосок гибкой коры. Её можно было плести, сшивать нитями, сделанными из сухожилий животных, можно было склеивать, если сумеешь изготовить подходящий клей.
— Что за миры, которые пытаются обжить? И для чего?
— Это миры, в которых можно пойти дальше. Для этого их и обживают. Те же, кто идёт дальше, сами себя именуют воинами Блеклой Радуги, — Бордусей замолчал, и стало ясно, что больше он ничего не скажет.