Встреча с неведомым
Шрифт:
Когда строительство было закопчено (остались кое-какие недоделки) и все буквально валились с ног, помышляя только о сне, Ермак стал прощаться. Я подумал, что вот он сейчас возвратится в город, а мы останемся здесь… Кучка людей в самом сердце гор — на сотни километров вокруг ни одного жилья, ни одного человека. Только дикие звери и птицы.
— Отдохните хоть часа два! — сказал отец.
Ермак махнул рукой и улыбнулся устало и добродушно. Все стали убеждать его отдохнуть.
— Некогда, друзья, это ведь почтовый вертолет. Люди третий день без почты.
Мы переглянулись:
Я чуть не заплакал, прощаясь с пилотом. Так я привык к нему за эти три дня, будто знал его много лет. Всем было жаль расставаться с ним.
— Не скучайте, месяца не пройдет, буду у вас, — заверил Ермак. — Доставлю все, что вы заказали. Пока буду хлопотать насчет финского домика — его можно доставить в разобранном виде. А палатка пригодится для склада…
Он крепко пожал всем руки, меня расцеловал в обе щеки и закрылся в вертолете. Еще раз мелькнуло его милое рябое лицо за стеклами, и вертолет поднялся с плато, как фантастическая стрекоза.
Долго мы смотрели вслед, пока вертолет не скрылся за вечными снегами гор.
— Какой хороший человек! — сказал кто-то, выразив вслух общую мысль.
Медленно пошли в палатку и улеглись спать.
Скоро все уснули, а ко мне почему-то сон не шел. Солнце, видимо, заволокли тучи, потому что сразу потемнело. Кудесник сладко уснул у меня в ногах. Я ворочался и ворочался на своей раскладушке, пока мне не понадобилось выйти. Не надо было пить чай на ночь. Я осторожно прошел между раскладушками, поправил у мамы сползшее одеяло и вышел за дверь.
Дул холодный ветер, солнца уже не было. Слоистые серые облака низко нависли над плато.
Я зашел за палатку, постоял там и повернулся идти спать… как вдруг увидел человека. Он выглядывал из-за скалы, у которой мы поставили палатку. Я встретился с ним взглядом: страшное, опухшее, бородатое лицо с горящими глазами. На мгновение мы оба замерли.
Потом я закричал — дико, пронзительно, вне себя от ужаса. Я так орал, что все выскочили из палатки. Отец схватил меня за шиворот и стал трясти, как нашкодившего щенка, за то что я его разбудил.
— За скалой человек! — кричал я ему.
— Здесь никого не может быть, трусишка! — сурово оборвал меня отец. Ему было неловко перед товарищами.
Никто не поверил мне, что я видел человека. Но ведь я действительно видел его.
Почему они не поверили мне?!
Глава пятая
ИСТОРИЯ СЕЛИВЕРСТОВА
Мы работали до упаду. Я вообще не понимаю, как мы выдержали такую нагрузку. Шесть часов мы спали как убитые, без просыпу, без сновидений, а восемнадцать работали.
Научные работники пробовали сократить сон до пяти часов, но, по счастью, у них начались головные боли. Дело в том, что некоторые работы можно проводить только летом, а лето здесь короткое, всего два с половиной месяца. Кроме того, надо же было подготовиться к зиме, к долгой полярной ночи. А людей
Так, например, в комплексной этой экспедиции совсем отсутствовали зоолог и ботаник.
Наши совсем забыли, что я еще мальчик, на меня навалили столько обязанностей, что я просто изнемогал. О том, чтобы похныкать, и речи не было, раз они забыли, что я маленький.
На меня возложили сбор ягод (витаминов) к зиме, заготовку топлива (сушника) на каждый день на разжигу и впрок. Я был неизменным подручным повара Селиверстова, а когда Фома Сергеевич был нужен маме для геологических и гидрологических наблюдений, поварские обязанности преспокойно возлагали на меня. Не удивляйтесь: стряпать я научился еще прошлым летом, когда мы с отцом бродили по Ветлуге.
Я им готовил всякие супы из консервов, кулеш из пшена, каши, кисели, а чаще всего рыбу, которую приносили мама и Селиверстов. Уха из хариусов (с лавровым листом и перцем) получалась у меня очень вкусная. Ягоду на кисель я набирал сам — в лесу было полным-полно красной смородины. А потом пошла голубица, брусника, морошка.
Видела бы меня бабушка, как я огромным половником — с мою голову — разливаю суп семерым оголодавшим взрослым и как они смотрят на меня такими жадными глазами, что невольно является мысль: попробуй не приготовь им, так еще, чего доброго, съедят живьем. Это я, конечно, шучу, просто жалко их.
Селиверстов и Бехлер копали погреб, заготавливали дрова на зиму. Уже целый штабель напиленных и наколотых дров возвышался возле палатки. Бехлер любил поворчать и ворчал, что отродясь не слышал, чтобы на Крайнем Севере жили в палатках. Он уверял, что зимой мы все померзнем. Селиверстов был оптимистом, не помню его не в духе. Он всему радовался, верил только хорошему и считал, что если из железной бочки, которую выбросил с вертолета Ермак, сделать печку, то в палатке будет даже жарко, но каждый день чем-нибудь утеплял палатку.
А у меня работы все прибавлялось. Я уже и баню топил, и воду таскал, и в палатке убирал, и подметал. А однажды утром отец при всех вручил мне сачок для ловли бабочек и насекомых, плоские ящики для коллекций и ботанические папки и заявил, что, поскольку на опытной станции отсутствуют ботаник и зоолог, их обязанности возлагаются на меня.
Мама все же прибавила, чтобы я один далеко не отходил: может напасть медведь или росомаха. На что папа сказал: «Надо его научить стрелять и дать оружие». С этого дня он стал меня учить стрелять — хоть по десять — пятнадцать минут в день.
Хладнокровный человек! По его мнению, я сам должен был защищать себя от медведей… Только не медведя боялся я.
Ох этот страх! Я боялся, когда оставался в лагере один. Боялся, когда шел за водой к источнику. Боялся в лесу, собирая ягоду или бегая с сачком за насекомыми. Я все время думал о том человеке, которого видел. Я-то ведь знал, что мне не померещилось и не приснилось. Но попробуй скажи такому отцу, как мой, что боишься. Не обрадуешься!.. Хорошо еще, если просто даст по шее, чтобы не болтал глупостей, а то как посмотрит на тебя с брезгливостью — весь краской зальешься и в пот бросит.