Чтение онлайн

– Читаешь, значит, в свободное время?

– Стараюсь...

– И что, помогает?

Я нехотя пожал плечами:

– Разве это можно установить? Когда были написаны "Божественная комедия", "Путешествия Гулливера", "Гаргантюа и Пантагрюэль"?.. Сколько столетий прошло? Что изменилось в мире?.. С другой стороны, как бы мы сейчас жили, если бы не написаны были - "Божественная комедия", "Путешествия Гулливера", "Гаргантюа и Пантагрюэль"... Помнишь, что ответил Ганс Архивариус из "Старого города", когда Ретцингер упрекнул его

в том, что тот слишком закопался в архивах? "Я не живу, чтобы читать. Я читаю, чтобы - жить"...

– "Зажги зеленую лампу", - дополнил Валерик странно высоким голосом.

– А это откуда?

– Так, один человек говорил. Теперь его уже нет.
– Он аккуратно, точно боясь уронить, положил томик "Самосознания" на верх книжной стопки. Сказал тем же странно высоким голосом, который, казалось, вот-вот лопнет.
– Если бы за это ещё и платили...

У меня слабо кольнуло в груди.

– Я как раз сегодня собираюсь идти в издательство. Слушай, я им скажу, я им устрою варфоломеевскую вечеринку... В конце концов, у меня официальный договор на руках. Должны же они в конце концов заплатить! Сколько я тебе сейчас должен? Полторы тысячи? Ну - я отдам...

– Что ты для них перевел?

– Джой Маккефри "Блистающий меч Ориона". Четвертая книга из сериала о "Воинах Ночи". Двадцать два печатных листа, по пятьдесят долларов... Правда, я аванс у них брал, но все равно - сумма приличная.

– Отдашь мне мое - на пару месяцев хватит, - подытожил Валерик.

Считать он умел.

– Ну что - два месяца? Два месяца - это громадный срок. За два месяца я ещё два романа переведу. С издательством я уже в принципе договорился. Вот и вот!..

Я бросил на стол почти невесомые, но пухлые книги в карманном формате. На одной был изображен бронзовотелый перевитый мышцами воин, как шампуром, нанизывающий мечом ящера с игольчатой пастью, а на другой - тот же воин, держащий за руку блондинку с почти обнаженной грудью и взирающий вместе с ней на цветущую среди гор долину. На лицах обоих - восторженность, переходящая в идиотизм.

Валерик поколупал ногтем болотную краску на ящере. Лоб его сморщился, а из-под жестких волос выскочила струйка пота.

– Долго ты не продержишься, - сказал он.
– Это ведь как? Сорвешься около дома, - мигом вычислят. Знаешь, что такое "облава на крупного зверя"? Красные флажки, загонщики в спину тебе орут. Ты через голову от страха когда-нибудь кувыркался?..

– Я "зажгу лампу", - сказал я сквозь зубы.

– На "охоту" все равно выходить придется. Точить - когти, клыки. Мясо пробовать. Иначе - кровь задушит...

– Работу мне хочешь предложить?
– спросил я.

– Хочу.

– С криминалом?

– Другой работы сейчас не бывает...

– А если я откажусь?

Пальцы Валерика поднялись - вонзились в пружинистые черные завитки шевелюры и с неприятным звуком поскребли у макушки. Точно пытались содрать с головы скальп.

–

Ну, тогда все будет "в красном", - предупредил он.

Ласково так предупредил, почти нежно.

Я вздрогнул. И тоже - как запаршивевшая макака, почесался сразу двумя руками.

Мне было не по себе.

– Кто ты, Валера?..

Валерик выдернул пальцы из шевелюры, изогнулся, потягиваясь, будто належавшийся в норе зверь. Даже под рубашкой почувствовалось, как напряглись мускулы, оплетающие все тело. В глазах высветилась хищная желтизна.

Кожистые веки чуть дрогнули.

– Тебе лучше не знать этого, - сказал он.

"Наташа ехала на первый большой бал в своей жизни. Она в этот день встала в восемь часов утра и целый день находилась в лихорадочной тревоге и деятельности. Все силы её с самого утра были устремлены на то, чтоб они все: она, мама, Соня - были одеты как нельзя лучше. Соня и графиня поручились ей вполне. На графине должно было быть бархатное платье, на них двух - белые дымковые платья на розовых шелковых чехлах, с розанами в корсаже. Волосы должны были быть причесаны a la grecque.

Все существенное уже было сделано. Соня кончала одеваться, графиня тоже; но Наташа, хлопотавшая за всех, отстала. Она ещё сидела перед зеркалом в накинутом на худенькие плечи пеньюаре. Соня стояла посреди комнаты и, нажимая до боли маленьким пальцем, прикалывала последнюю визжавшую под булавкой ленту.

– Не так, не так, Соня!
– сказала Наташа, поворачивая голову от прически и хватаясь руками за волоса, которые не поспела отпустить державшая их горничная.
– Не так бант, поди сюда.

Соня села, чуть не дрожа от страху, и робко взглянула на обеих дам. Видно было, что она и сама не понимала, как могла сесть с ними рядом.

– Я... я... зашла на одну минуту, простите, что вас обеспокоила, проговорила она, запинаясь.
– Я от Катерины Ивановны, а ей послать было некого... А Катерина Ивановна приказала вас очень просить быть завтра на отпевании, утром... за обедней... на Митрофаниевском, а потом у нас... у ней... откушать... Честь ей сделать... Она велела просить.

Соня запнулась и замолчала.

Бледное лицо Раскольникова вспыхнуло; его как будто всего передернуло; глаза загорелись... Более всего на свете он ненавидел запах розового масла, и все теперь предвещало нехороший день, так как запах этот начал преследовать его с рассвета. Ему казалось, что розовый запах источают кипарисы и пальмы в саду, что к запаху кожи и конвоя примешивается проклятая розовая струя. О, боги, боги, за что вы наказываете меня?

И вновь он услышал голос:

– Истина прежде всего в том, что у тебя болит голова, и болит так сильно, что ты малодушно помышляешь о смерти. Ты не только не в силах говорить со мной, но тебе трудно даже глядеть на меня. И я невольно являюсь твоим палачом, что меня огорчает. Но мучения твои сейчас кончатся, голова пройдет.