Чтение онлайн

Усилием воли Лоренс заставил себя думать не о боли, а о своем положении. Несомненно, офицеры Службы безопасности хотели, чтобы он испугался и впал в отчаяние, чтобы запаниковал при мысли о неизбежном признании, об унылых одиночных камерах, о своем прежнем образе жизни и о том существовании, которое ему придется влачить в ближайшее время. Он должен как-то этому противостоять!

Лоренс закрыл глаза. Последние шестнадцать лет он провел, пытаясь научиться владеть собой, своим телом и своими чувствами. Удастся ему справиться с собой и теперь. Не открывая глаз, Лоренс сделал несколько глубоких, спокойных вдохов и постарался сосредоточиться на

тех участках тела, в которых ощущал напряжение и боль. Он старался расслабить каждый нерв, каждый мускул, и ему это удалось. Даже лицо, пострадавшее сильнее всего, стало меньше болеть, а рот расслабленно приоткрылся.

Время от времени мысли Лоренса все же возвращались к его незавидному положению, но он только фиксировал их на пленке ментального стримера, так что они почти не задевали его разума. Шестнадцать лет ежедневной практики не пропали даром - Лоренс стал своего рода экспертом в самоконтроле, но сейчас ему приходилось нелегко. Беспокойные мысли возникали едва ли не быстрее, чем он успевал от них отделаться. И все же в конце концов Лоренс сумел совладать со своими разумом и обрести собранность и спокойствие, лежавшие на самом дне глубокого колодца, заполненного черным клубящимся отчаянием.

Потом Лоренс услышал щелчки дверных ригелей, шипение уплотняющей пневматики и вынырнул из глубин своего безмятежного спокойствия. Это был Рэнди. Он вошел в комнату со своим стулом. Лоренс смотрел, как Рэнди подходит ближе, ставит стул, садится.

– Невинные люди не бегут, Лоренс.

– Я бы не назвал этот тезис в должной степени объективным, - возразил Лоренс. Холодные ленты с записями тревожных мыслей по-прежнему скользили, почти не касаясь его разума, и растворялись, таяли в пространстве.
– Впрочем, мне кажется, вы приняли какое-то решение. Глупцом вы не выглядите, так что... Было бы любопытно знать, как вы убедили себя, будто все это...
– Лоренс обвел рукой пустую комнату, - что это действительно необходимо. Я имею в виду...

Рэнди сделал ему знак замолчать.

– Это допрос, а не диалог.

Лоренс слегка улыбнулся.

– Интересно, вы когда-нибудь замечали, что, когда вы испытываете смущение или неловкость, слегка подаетесь вперед и начинаете говорить громче? Впрочем, это свойственно многим, не только вам.

Рэнди нетерпеливо дернул плечом.

– Ты работаешь с потоками информации, предназначенными для Службы безопасности, так?

– Я работаю с большими массивами информации, в том числе с материалами Службы, однако поступающие к нам данные почти всегда зашифрованы. В основном я занимаюсь выявлением случаев несанкционированного сбора секретной информации - анализирую дату создания и размеры файлов, что позволяет установить наличие аномалий. Аномалий с маленькой буквы, - добавил Лоренс и улыбнулся.

Затронутая тема невольно увлекла его; когда он говорил, лицо болело сильнее, но стоило ему задуматься о том, что сказать дальше, и боль уходила, а мысли о тюремной камере, куда ему предстояло в скором времени отправиться, отступали куда-то далеко.

– Между прочим, - добавил Лоренс с воодушевлением, - подобный анализ бывает особенно эффективен, если не имеешь понятия о содержании информации, с которой работаешь. Конкретика в данном случае только отвлекает... Это, как фокус с кроликом или стаканом воды, понимаете?.. Человек сосредотачивает внимание на воде или на кролике и бывает очень удивлен, когда иллюзионист делает что-то неожиданное. Тот же фокус, скажем, с камнями

выглядел бы совершенно обыкновенным.

– Тебе известно, с чем работал Збигнев Кротовски?

– Нет. Откуда?!.. Я же сказал - потоки битов шифруются на маршрутизаторе личным ключом работника и дешифруются только после обработки. При этом используется схема с нулевым разглашением 6 . Ее еще называют методом разделения секрета.

– И ты, конечно, ничего не знал?

Лоренс поймал себя на том, что улыбается. Это оказалось довольно болезненно, к тому же из носа снова потекла кровь, и он ощутил на губах ее горячую струйку.

– Выявление попыток несанкционированного перехвата конфиденциальной информации кое-чему меня научило, поэтому я сразу понял, что это был поток битов, адресованный Службе безопасности, и что Збигнев что-то с ним сделал. И уже не в первый раз. То есть это не был первый поток, который он изменил.

– Изменил?

Улыбка сползла с лица Лоренса.

– Да. Разве я вам этого не говорил?

– Нет.
– Рэнди наклонился вперед.
– Но теперь скажешь. Ну-ка давай выкладывай, что знаешь!

В камере - обитом толстой резиной крошечном помещении без мебели - было темно. Несколько красных светодиодов на потолке были бессильны рассеять мрак, должно быть они только подсвечивали его скорченную фигуру, облегчая работу инфракрасных устройств видеонаблюдения. В темноте он не видел ничего, кроме этих красных точек высоко над головой. Сколько сейчас может быть времени, Лоренс не знал, но был уверен, что на дворе уже глубокая ночь. Впрочем, даже если бы наступил день, лично для него это ничего бы не изменило.

«Асимметрия» - написал Лоренс на одной из воображаемых магнитных лент, которые он продолжал заполнять впечатлениями, мыслями и чувствами. Написал - и позволил ленте скользнуть в окружающую темноту и раствориться без следа..

В камеру, где он сидел, проникали только звуки. Лоренс слышал далекое шипение дверной пневматики, раздававшееся через каждые сорок шесть - пятьдесят пять вдохов, и он предположил, что это открывается и закрывается тяжелая дверь, соединяющая тюремный блок с другими помещениями штаб-квартиры СБ. Вероятно, это обходили камеры надзиратели или прибывал курьер с текущим отчетом, а может быть, просто кто-то из охранников, страдающий болезнью мочевого пузыря, ходил в туалет.

Кроме этого шипения обостренный темнотой слух Лоренса улавливал еще более тихий, но отчетливый скрежет, так же повторявшийся через правильные интервалы времени. Впрочем, эту вибрацию он скорее ощущал, чем слышал. Судя по всему, где-то далеко внизу проносился поезд подземки. Этот давно знакомый и привычный городской звук, слегка похожий на мурлыканье личного компьютера, действовал на него успокаивающе.

Кроме этого, камеру наполняли лишь шелест его собственного дыхания - глубокого и мерного, как океанский прилив, - да воображаемый шорох воображаемых пленок, которые продолжали отправляться в небытие, унося на себе его тревоги и сомнения.