Чтение онлайн

– Ну и заткнись тогда, если не дура.

«Два притяжения у нас, – думала Тома, – военная академия и стадион». Рита с детства привыкла на гимнастику ходить. Теперь у нее с тренером любовь, да неудачная. То есть всё удачно было, пока она в секцию ходила, пока готовились, чтобы в Чехословакии соревноваться. Взяли, да. И что? Ну что: у чехов уже спортивная обувь пошла, а мы в своих тряпочных тапочках бежали. И что? Непонятно, где результат? Так и не сказала, очень её наши шаровары и тряпочные тапочки удручили. Так в семье и не знают результата. Одно Рита сказала: «Так в Европе уже не бегают. Мы там как татары в шароварах бежали. Какие могут быть показатели?»

Зато

любовь её была верная, обоюдная, как ей казалось, и она ценила её и несла перед собой, как спортивный кубок, образно говоря. И вдруг Сева пропал на два года. Она не знала, не понимала, что случилось? Не могла придумать никакую версию, хотела бежать во все больницы сразу, искать его там. Что случилось? Не верила никому и ничему. Дошла до того, что согласна была, чтоб он где-то там лежал, а она пришла бы и ухаживала за ним после катастрофы. Но оказалось всё гораздо проще и невероятнее для нее. У него есть другая. Кандидат наук аж по рыбной промышленности. А в послевоенное голодное время все продуктовые названия очень сытно звучали. Она не верила, но ей показали. И тогда она в отместку начала кататься со своими из тренировочной группы на машинах, ходить по ресторанам. В пику ему и в отместку ему. И вообще, не приставайте ко мне, я ничего не понимаю, он тренер, он опытнее, он знал, что хотел.

А мне кажется, если он, с небольшой зарплатой, хотел провинциальную деловую женщину, которая введет его в общество и от которой будет квартира и бюджет поприличней, то это банально. Но видимо, так и было. А теперь мне кажется, что всё было глубже на подсознательном уровне. Оставил он Риту на крайний случай. А крайний случай – вот он, уже здесь. Покажите мне тренера, который не пьет – это нонсенс в советской действительности. Значит та провинциальная женщина спокойно его выпроводила, а этой досталось черт знает что. Как иначе сказать? Жить с глубоко пьющим человеком. Но это всё мои догадки. Я знаю всё как командировочная, из писем и разговоров по приезде в родовую квартиру. Этого мало, но понять хочется. Ни для кого – для себя и для нее. Да, видок у нее стал неважнецкий: нервная и чуть что – сразу собачку спускает. А как раньше-то, когда на 14 марта, на день рождения матери, все голубцовские приезжали? Сама доброта и внимание.

И как она умела с деревенскими просто и задушевно разговаривать – на загляденье! Итог, я считаю такой: слишком предана она была своему первому чувству.

Через месяц к приезду мужа Тома вернулась на Фасадную. Руков приехал из Кисловодска загорелый, посвежевший, они опять сели на банкетку перед своим домашним кремлем на Смоленской-Сенной и, пристально вглядываясь и как бы опираясь на него, начали беседу. Поначалу он отчитался, что здоровье свое он поправил. И в том же бодром духе продолжал, что мы, как ответственные супруги и ответственные родители, должны возлечь и совершить акт во имя нашей общности, во имя нашего ребенка. Мы должны сначала потренироваться и сбросить психологическое напряжение, как советуют американские психологи из журнала «Америка». Поэтому возляжем одетыми и будем привыкать к этой ситуации.

Ну, конечно, никаких страхов у нее не было, а скорее любопытство. Он взял её за руку, и они возлегли одетые и долго лежали так. Потом он начал утверждать, что никуда не деться – придется раздеться. Мы обязаны ребенком объединить друг друга навсегда. Она кивнула. А значит, мы обязаны раздеться и полежать так. Она согласилась. И лежала без ничего. Потом он сказал, что, невзирая на высокие посты в социуме,

каждый ответработник физиологическую сторону вопроса должен преодолеть. Вы согласны? Она кивнула.

– А следовательно, – продолжил он, – ничего не мешает нашему разуму понять, что я должен взгромоздиться на вас, Тамара Ивановна, как того требует физиология процесса.

Она кивнула и закрыла лицо краем простыни.

– А после некоторой адаптации мне всё-таки придется совершить физиологический акт. Можно даже по первости не очень горячиться.

Она зарделась. Хорошо, что через простыню этого не было видно, и никакие свои невыносимости она не показывала. Молчала. По слухам, она ждала боли, а её как-то не было или она пропустила, отвлекшись на что-то свое, может быть, даже на свою физиологию.

Утром она встала с чувством исполненного долга перед общим ребенком, с чувством признательности к собственному мужу и с мыслью, что хорошо бы беременность пройти сразу и по-рабочему. Поэтому, когда не пришли месячные, она пошла ко врачу, получила все консультации и поехала сообщить всем на Околоточную.

На Околоточной все были дома. «Я в положении», – сказала она. Валя фыркнула: «Ну я не знаю!». А Рита покраснела и осталась сидеть, где сидела, на стуле у стола, как пригвожденная. А мать сказала: «Ну слава Богу! Хоть первый внучок будет». А больше никто ничего не сказал, и она пошла гулять по своему району: по Нижней Масловке, Мишину проезду, к стадиону, Петровскому парку, с симпатией уже вспоминая своего мужа и твердя себе: «Надо готовиться к ребенку, надо готовиться».

Беременность – это боязнь, страхи, резкая прогрессирующая смена габаритов, бесконечные перепады настроения, – и о, ужас, – предощущение битвы. Вот прямо сейчас, в эти ворота, к этим людям в белых халатах. Ты или тебя? И без никого, без эмоций, интеллекта, опоры. Только ты и на физиологическом уровне. Ужасно. А вокруг твердят одно – готовься! А вспоминать – легче, правда, легче. Пассивная подготовка получается. Беременная, ни чем ни занятая, да, деятельная и дошедшая до восьми с половиной месяцев на работе, получив две недели отдыха, она себе позволила повспоминать про детство и про род. Да, позволила себе, неожиданно для самой себя, волевой, решительной, занятой, прохлаждаться воспоминаниями.

В родовую деревню Голубцово, что в Волоколамском районе Московской области, нас вывозили на три месяца без родителей. У родителей в Москве на Околоточной был старший и единственный сын. Ему освобождали место летом, чтобы он готовился к институту. И отец был занят им, убеждал его идти только в рабочие, и сын работал на литейном заводе, а кроме того готовился по вечерам. Иногда приходили его друзья, они играли на мандолине и гитаре, пели и общались. Родители делали ему взрослую молодость. Дуня им готовила, а нас, чтоб ему не мешали, отправляли в деревню к бабушке Матрене. Так родители думали сделать из Васи человека.

В деревне у бабушки Матрены, мы, помню, сцепились с деревенскими, ругались друг с другом, стоя каждый на своей изгороди, кто кого переспорит. Да, изгородь на изгородь поливали руганью – всё, что осталось в памяти от деревни.

Да, а после Васи, тут же во дворе на Околоточной, в 1939 году моя подруга Ривка влюбилась в русского. А родители ей в таком выборе отказали. Она по молодости даже не посоветовалась ни с кем, и со мной тоже. Пошла и повесилась. Вот такая драматическая любовь. И моя любовь, тихая и спортивная, развивалась в то же время. Играли в волейбол и смотрели друг на друга. И не то что родителям, а и друг другу не успели сказать ни одного слова. Он ушел на войну, а с фронта не вернулся.