Всадники
Шрифт:
Неожиданно Джехол поднял голову, фыркнул, несмотря на усталость, перешел почти в галоп и, отбросив Серех и Мокки в сторону, помчался вперед.
Наконец и Урос тоже почувствовал этот пленительный, несравненный аромат, что доносил до них ветер: горьковатый аромат степной полыни.
От счастья и боли у него стеснилось сердце… скалистые стены раздвинулись, он быстро оставил их позади, и перед ним явилась зеленая равнина, уходящая в своей бесконечности далеко за горизонт.
Урос выехал из тени Гиндукуша. Перед ним была степь — та самая степь, где человек каждый
Мокки выскочил из темноты скал и начал бегать по степи кругами, пока совсем не выбился из сил. Остановившись, он начал тереть кулаками глаза, не замечая, что плачет, и удивляясь, что случилось у него со зрением.
— Степь, — прошептал он не веря, и повернувшись назад, в сторону огромных массивов Гиндукуша, засмеялся счастливо, как ребенок.
— Ты чего это разбегался, как умалишенный? — наконец догнала его Серех. — И чему это ты так рад?
Мокки, казалось, не слышал ее. Он все дрожал и, положив руку ей на плечо, повторял:
— Степь… понимаешь… это степь… степь!
— Да! — выйдя из себя заорала Серех. — Да, это степь, будь она проклята! Степь, без денег, без лошади, с одним убогим мулом! Степь!
— Это правда, — ответил Мокки и помрачнел.
Вся его радость улетучилась без следа. Он начал искать глазами Уроса и тут же заметил его почти рядом, неподвижно сидящим в седле и смотрящим в сторону заходящего солнца. Казалось, он молится. Конь был беспокоен, перебирал ногами, его волновали странные крики, приближающиеся с севера.
— Что это? — по привычке Серех дернула Мокки за рукав.
— Пастухи гонят табун лошадей обратно в загон. Мы их не видим, уже темно, — голос Мокки не имел ничего общего с тем восторженным шепотом, каким он говорил несколько минут назад. Как и кочевница, он с горечью размышлял о том, что убить Уроса поблизости от пастухов, будет почти невозможно.
Мокки и Серех решились подойти к всаднику поближе, но как только они попытались это сделать, Джехол сорвался с места и поскакал вперед.
Урос вновь засунул банкноты под рубаху и при этом почему-то почувствовал гложущую сердце пустоту. И только один Джехол, из всех них, был безмерно счастлив, и ничем не омрачалась его душа радуясь вновь обретенной, родной ему земле.
По ту сторону гор
Стойбище пастухов представляло собой квадратный, большой загон, огороженный колючей проволокой — табуны коней и пастушьи собаки вместе проводили там ночь. Рядом, за врытые в землю деревянные жерди, были привязаны лошади и старый, одинокий верблюд.
Двух простых палаток мужчинам хватало. В большой спали пятеро молодых пастухов, а самый старший пастух и его маленький сын — в меньшей. Постелью им служила земля, а седла они подкладывали под голову вместо подушек.
Коней только что пригнали обратно в загон. Между палатками пылало высокое пламя костра. Вокруг него сидели пастухи, в ожидании еды и чая, что должен был принести бача. Урос на Джехоле остановился в нескольких метрах от
Собаки, почуяв чужого, залились злобным лаем, но ни один из пастухов не оглянулся и не посмотрел в его сторону.
«Настоящие люди, — подумал Урос. — Знают, как держать на привязи свое любопытство.»
И он, и эти бедные пастухи были братьями, породненными степью: они носили похожие чапаны, повязывали тюрбан на один манер, и когда Урос заговорил с ними, он сделал это на их общем языке, который с другой стороны гор, никто не понимал.
— Мир вам, — сказал он по-туркменски.
И пастухи ответили хором:
— Добро пожаловать, всадник и его конь.
Джехол сделал пару шагов и вошел в круг света. Только теперь пастухи обернулись, чтобы разглядеть незнакомца. Когда Урос всмотрелся в их родные лица, то неожиданно оробел, и ему захотелось опять вернуться назад, под защиту темноты. Здесь он больше не был просто странником, здесь начиналась земля бузкаши и знаменитых чавандозов. Это была его провинция, Маймана. Без сомнения эти пастухи когда-то видели его играющим и выигрывающим; хотя бы один из них тут же узнает его… Словно принца чествовали его люди, тут же уведомляли о его победах Турсена… а теперь на коне сидит калека, вернувшийся домой после бесславного поражения.
Урос инстинктивно склонился над гривой Джехола, и закрыл лицо рукой, пытаясь хоть как-нибудь спрятать свое лицо еще на несколько мгновений. Но тут ему стало ясно, как сильно он оброс. Он провел ладонью по щеке, и в первый раз, со времени отъезда из Кабула, он подумал о том, как он сейчас выглядит: заросший, бледный, с запавшими щеками и припухшими веками… Оборванный чапан и раздробленные кости под ним.
И он выпрямился снова. Кто узнает в этом убогом, забрызганном грязью всаднике, надменного Уроса, сына великого Турсена? Никто.
Один из пастухов поднялся от огня — самый старший. Он был высок, строен, с густыми седыми волосами и не менее густой белой бородой. Только брови были странно черны над его узкими глазами, смотрящими на Уроса живо и проницательно.
— Присаживайся к огню, — сказал он.
Но увидев повязку на ноге Уроса, пастух взял Джехола под уздцы, подвел его к меньшей из обеих палаток, — к своей — подхватил Уроса, и сняв с седла опустил его на землю.
— Мой саис следует за мной… и еще служанка. Я не хочу их видеть, — тихо сказал ему Урос. — Они… верно, очень устали…
— Будь спокоен. О них позаботятся так же, как и о твоей лошади, — ответил глава пастухов. — Мой младший сын Кадир пока послужит у тебя как бача.
— Кого же я должен благодарить за его доброту? — спросил Урос.
— Меня зовут Месрор, и я слежу за одним из табунов Бехрам Хана, — ответил старик.
Он снял с коня седло и вышел, чтобы вернуться с большой керосиновой лампой. Он немедленно почувствовал запах гниющей заживо человеческой плоти, который быстро распространился в палатке, но ничего не сказал, а только уменьшил в лампе огонь и, пожелав Уросу спокойной ночи, вышел. За ним появился его сын, неся чай, хлеб и рис. Урос пил жадно, но от еды отказался.