Всадники
Шрифт:
Но на этот раз, впервые во время боя баранов, пари никто не заключал. Все ставили только на Бича. Только безумец, по мнению публики, мог дать хоть какой-то шанс этой хилой, паршивой, однорогой твари, которую ее хозяин заставлял биться с принцем бойцов.
Хаджи Заман заметил Урозу голосом, в котором были одновременно и мед, и желчь:
– Ты ведь тоже – и это понятно – боишься ставить на чужеземца… я-то ведь, по всем правилам и по справедливости, могу поставить только на моего победителя.
Уроз смотрел прямо перед
Мокки воскликнул:
– Чего тебе еще надо, святой человек? Ты со своим вороном отнял у моего хозяина все! Все! Все!
Слова эти прозвучали громко. Их услышали. Амджяд Хан повернулся к Мокки. На круглом, детском лице саиса, как в открытой книге, читались отчаяние и горе.
– Всадник степей, – обратился Амджяд Хан к Урозу, – поверь, я буду рад и сочту за честь одолжить тебе столько, сколько захочешь. Никакой моей заслуги в этом нет. Можно уверенно давать в долг человеку, у которого есть такой конь, как у тебя.
Уроз в том состоянии, в каком он пребывал, сначала даже не понял, о чем идет речь. Он только почувствовал в голосе щедрость и доброту и наклонился к Амджяд Хану. Чья-то огромная рука схватила его за локоть, и он услышал взволнованный шепот.
– Уроз! Уроз! Молю Пророком, Аллахом всемогущим, не играй! Не играй, о, не играй на Джехола.
Угадал ли Мокки замысел хозяина, о котором тот даже сам еще ничего не знал? Уроз оттолкнул руку Мокки и, глядя ему в глаза, возразил:
– А почему бы и нет?
Мокки перешагнул через Амджяд Хана, встал на колени перед Урозом.
– Ты не должен, не можешь, не сделаешь этого, – стал просить он.
Умоляющая поза Мокки перед возлежащим Урозом, – иначе и быть не могло, – но голос его вовсе не умолял. На его постаревшем и огрубевшем лице чопендоз легко читал побудившие саиса вмешаться чувства. «Джехол не только твой, – говорили глаза Мокки. – Он принадлежит прежде всего Турсуну, сделавшему его таким, какой он есть… и мне тоже, потому что я выходил его и люблю больше, чем самого себя… наконец, он принадлежит нашему краю, нашим степям. И ты посмеешь выбросить его, как кусок мяса, на рынок азартных игр, чтобы увидеть, как его кто-то куда-то уведет!»
Волчий оскал исказил лицо Уроза как никогда прежде. Ибо никогда еще он не ощущал так сильно, так остро, так всеобъемлюще радость и муку от собственной гордыни, от собственной жестокости по отношению к людям, к судьбе и к самому себе. Одним поступком он сейчас объединял в их высшем проявлении риск и святотатство. Он бросал вызов и всему, что было святого в прошлом, и всему, на что он мог надеяться в будущем. И, наконец, он нашел надежный способ,
Уроз крикнул главе района:
– Пусть ваша милость даст мне несколько минут. Я предлагаю в качестве залога в этом бою моего коня, Джехола.
Слова эти произвели самое сильное впечатление. Все, кто видел приезд Уроза, восхищались его жеребцом.
– Но где ты найдешь участников пари? – удивился глава района. Ты же видишь, все желающие заключить пари оказались на одной стороне.
– Да, но я-то на другой стороне, – озадачил его Уроз. Я выбираю, чтобы защищать мою ставку, барана Хайдала, чужеземца.
Шепот, прошедший по толпе, походил на вздох сострадания и тревоги. Люди сетовали.
– Какая жалость!
– Такой благородный конь!..
– Пропадет ни за что…
– Даром достанется…
– Хозяин спятил из-за своей раны.
Мокки, не вставая с колен, закрыл лицо руками.
– Раз такова твоя воля, всадник, то для того, чтобы все могли оценить ставку, – сказал глава района, – прикажи, чтобы привели коня.
Рукояткой своей плетки Уроз коснулся плеча Мокки и распорядился:
– Ты слышал, саис?
Тяжелыми, неловкими шагами, словно стреноженный цепью, Мокки пошел к тополю, к которому привязал Джехола. О, как горестно было ему слышать радостное ржание, с каким его встретил конь, чувствовать теплоту языка, лизнувшего его ладони. Видеть мягкий свет больших влажных глаз, искавших встречи с его глазами.
Он отвязывал повод, когда услышал за спиной самый дорогой для него голос, сказавший шепотом:
– Саис, большой саис…
Обернувшись, Мокки увидел бесформенное существо, завернутое в какой-то темный саван, с лицом, закрытым черной маской.
– Зирех… ты… как? – пробормотал Мокки.
Задыхаясь, она нетерпеливо показала на вершину холма и ответила:
– Я была там… с другими женщинами… Им позволено смотреть… вдали от мужчин и только в чадре… Я выпросила одну для себя…
Она с остервенением дернула за маску, как бы желая сбросить ее с себя.
– Этот мешок и эта тряпка, я в них задыхаюсь. Дочери кочевников, хоть больших, хоть малых, никогда их не носят.
– Я узнал бы тебя по блеску глаз из тысячи. Это мои звезды, – признался Мокки.
Зирех тряхнула капюшоном, торчащим у нее на голове, и крикнула:
– Могут ли мои глаза помешать пропасть навсегда нашей лошади?
– Ты уже знаешь? – прошептал Мокки.
– Ребятишки бегают все время туда-сюда и приносят нам новости. В эту новость я просто не могла поверить. Но увидела тебя… Значит, правда?
– Правда, – ответил Мокки так тихо, что Зирех догадалась о том, что он произнес, только по движению его губ.