Всадник авангарда
Шрифт:
— Кажется, у ваших друзей уже есть посетитель, — сказала она.
За дверью оказалась ведущая вниз лестница, по обе стороны которой на потолочных крюках висели масляные лампы. Внизу находилась еще одна дверь. Здесь, ближе к морю и к моллюскам, наверняка сотнями облепившим судно, ароматы смолы, рыбы и сырого дерева были столь сильны, что почти сбивали с ног. Достаточно неприятен был постоянный барабанный звук волн по корпусу, но еще хуже было потрескивание, будто «Ночная летунья» разваливалась по всем швам и стыкам. И качка внизу была куда свирепее, чем наверху. Мэтью не сомневался, что по всем этим
Только не я, — подумал Мэтью и не заметил, что произнес это вслух. Ария Чилени взглянула из-за плеча и поинтересовалась:
— О чем вы?
Он покачал головой.
Женщина провела его через вторую дверь, в карцер.
Ему показалось, что он перенесся назад по времени и клерком магистрата входит в вонючую тюрьму Фаунт-Ройяла для слушания дела о ведьмовстве. Пусть это корабельный карцер, но четыре камеры были очень знакомы, и железные решетки для удержания внутри узника такие же, как в любой сухопутной тюрьме. Несколько грязных фонарей висели на крючьях, озаряя жалкий интерьер мутно-желтым светом. Возле самых ног Мэтью пробежала крыса, гонясь за тараканом размером с краба. Вонь нечистот смешивалась с запахами гниющего мокрого дерева и мерзких внутренностей судна, доходя до апокалиптической силы. Мэтью увидел в камере слева от себя Зеда и Берри — заплесневелую несчастную куклу со слипшимися рыжими волосами — в камере справа и почувствовал, как закипает в его душе гнев. У каждого из пленников был соломенный матрас и ведро, — вот и все предложенное гостеприимство.
— Гром разрази! — почти заорал Мэтью. У него перехватило горло спазмом. — Немедленно выпустите их оттуда!
Из тени перед камерой Зеда выступил человек:
— Сэр! Прошу вас держать себя в руках.
— Держать себя в руках? Господи Боже мой! — Раскрасневшийся, дымящийся Мэтью пребывал на грани срыва — он готов был сорвать голову с этого паразита, который ему возражает. Пусть даже это будет белобородый и суровый капитан Джеррел Фалько, вооруженный витой тростью, глядящий на него ровным взглядом довольно-таки устрашающих янтарных глаз.
— Это мои друзья! — крикнул он в лицо Фалько. — Они не животные, и они ничего дурного не сделали!
— Боже, Боже! — сказала мадам Чилени с презрительной, но едва заметной усмешкой, которая еще чуть-чуть — и могла бы оказаться для нее последней. — Я знала, что не надо этого делать.
— Мэтью! — окликнула его Берри голосом слабым и больным.
Да и у любого был бы такой голос в подводном гробу, где воняет смолой и дохлой рыбой, а постоянная качка может у человека все кишки вытрясти.
— Выпустите их! — заревел Мэтью на капитана и на женщину одновременно.
У нее сползла с лица улыбка, а у Фалько будто слегка задымилась эспаньолка.
Плавно, но твердо легла на плечо Мэтью витая трость:
— Спокойствие в напряженной ситуации есть добродетель, молодой человек, — произнес капитан. — Я предлагаю вам в разговоре со мной держаться достойнее — начиная с вашего следующего слова.
Голос
И тут Фалько повернулся и сказал Зеду несколько слов на каком-то грубом диалекте. К невероятному изумлению Мэтью, Зед издал горловой смешок.
— Вы… вы с ним говорите? — Мэтью чувствовал, как начинает испаряться пот гнева у него со лба. — Он вас понимает?
— Я говорю на языке га, — подтвердил Фалько. — И на пяти других языках. Всего я умею читать и писать на десяти языках. Я учился в Париже и жил на трех континентах. Отчего бы мне не извлечь пользу из моих странствий?
— Он понимает вас, — повторил Мэтью, на сей раз без вопроса.
— Мне кажется, это было продемонстрировано. — Фалько нахмурился. Брови у него седели, но еще не настолько, как борода. Седыми были и волосы, выглядывающие из-под коричневой кожаной треуголки. Взгляд янтарных глаз обратился к мадам Чилени. — Почему вы это допустили?
— Он настаивал.
— Если я буду настаивать, чтобы вы прыгнули к акулам, надев ожерелье из рыбьих кишок, вы прыгнете?
От его взгляда подломились бы колени у любой женщины, но Ария Чилени сама была в некотором роде зубастым зверем, и взгляд капитана на нее не действовал.
Мэтью решительными шагами подошел к камере Берри. Сказать, что ее вид был достоин сожаления, было бы все равно что сказать, что ночью ощущается недостаток солнечного света. И ее солнечный облик был затемнен этим непреходящим мраком настолько, что Мэтью ощутил, как слезы гнева выступают у него на глазах.
— Да будь оно проклято! — сказал он, берясь рукой за прут решетки, а второй все еще сжимая миску с яблоком, апельсином и лимоном.
Карцер строили для бунтарей и сумасшедших, и естественно, что железо, способное удержать воина га, не могло поддаться решателю проблем. Берри подошла ближе. Волосы падали на ее лицо, глаза были тусклые, как свет в этом трюме.
— Ты не мог бы дать мне воды? — попросила она. — Очень пить хочется.
— Да, — ответил он сквозь крепко сжатые зубы. — Через минуту. Возьми пока вот это.
Он просунул между прутьями апельсин, Берри схватила его и вгрызлась в кожуру так, будто это была первая еда от самого Нью-Йорка. Мэтью обратил к Фалько и мадам Чилени взгляд, в котором горело что-то похожее на жажду убийства.
— Я хочу, чтобы моих друзей выпустили оттуда. Капитан, я умоляю вас. Они не совершили никакого преступления, заслуживающего подобного наказания. Я хочу, чтобы их освободили и дали им приличные каюты.
— Невозможно! — ответила женщина. — Все занято.
— Мне кажется, можно использовать то, что имеется в наличии, — возразил ей Мэтью. — Например, освободить вашу каюту, если вы поселитесь со своим мужем. Я имею в виду человека, которого вы называете мужем. Несколько ночей с ним — и, быть может, к вам снова вернется очарование любви.
— Я лучше сдохну! — заверещала гарпия. Мэтью не обратил на это внимания.
— Капитан, не найдется ли у вас койки для воина га? А может быть, и работа — после того, как его нормально накормят и дадут дышать здоровым воздухом?