Чтение онлайн

И с отчаянной целеустремленностью принялся задело. Очень хотелось помочиться, но не было ни минуты, так что придется ходить в мокрых бриджах. Самое меньшее, чем может пожертвовать герой. Он разрезал мешок, засыпал порох в ствол, затем вспомнил, что нужно утрамбовать шомполом — так говорил шевелящийся рот под треуголкой. Старик с усилием набил порох в пушку и остановился, пытаясь вспомнить, нужно ли зажигать спичку, чтобы подпалить фитиль, или это делается факелом. Фитиль он затолкал внутрь получше и покороче, чтобы ветер его не задул. Еще раз оглянулся, убедиться, что голландская армада не плывет мимо Устричного острова, а потом поднес пламя к фитилю.

Тот заискрил, зашипел, и огонь быстро пополз к пушке. Хупер отступил на несколько шагов, как его учили.

Фитиль догорел. Когда пламя исчезло в затравочном отверстии, фитиль зашипел, как бекон на сковородке, потом раздался тихий хлопок и вылетел клуб дыма, уплывший прочь нежно и деликатно, как дамский кружевной платочек.

— Ну, это ж не то! — застонал Хупер. — Господи, это ж какого я свалял дурака!

Он уставился в затравочное отверстие. Искры видно не было. Либо фитиль погас, либо порох плохой. Хупер перешел к дулу пушки, сунулся туда лицом. Дымом-то пахло, но пламя где?

— Будь я проклят! — заревел он. От славы героя, мужественно известившего Нью-Йорк о постигшей беде, остались вонь мочи и промокшие насквозь башмаки и бриджи.

Хупер убрал голову от дула — и тут же из затравочного отверстия полыхнуло огнем. Пушка бабахнула.

Дым забил ноздри, грохот обрушился на уши, лишая слуха. Хупер отшатнулся, разевая рот, как групер на крючке, и сел на задницу. Ошалелыми глазами он смотрел, как полыхает, вырываясь из дула, синее пламя, как кружатся искры, а потом увидел такое, от чего все непокорные вихры чуть не спрыгнули с его головы.

В городе, на той стороне бухты, что-то взорвалось. Какое-то здание полыхнуло по дороге к Док-стрит. Самого взрыва Хупер не слышал, но видел, как взметнулся вверх красный огонь. Чем бы оно там ни было, горело оно жарко: пламя было белым в середине. Падали горящие куски крыши, еще какие-то части дома летели вверх будто огненные нетопыри.

— Ой, нет! — прошептал Хупер, хотя сам себя не слышал. — Ой, нет, нет, нет!

Первой его мыслью было то, что он перепутал, вложил в пушку ядро и сам что-то взорвал, но затем вспомнил, что в пушке ядра не было, и как, во имя Господа, мог он об этом забыть?

Нет, это точно голландцы. Они только что стреляли по Нью-Йорку, и война началась.

Хупер с трудом встал на ноги. Пора было убираться отсюда. Но почему не видно никаких признаков боевых кораблей — ни огней на палубах, ни пламени пушек? Ладно, все равно.

Он побежал к лодке, до сих пор стоявшей на камнях. Оттолкнув ее и прыгнув внутрь, он заметил еще одну очень странную вещь.

В ведре ведь были три макрельки и приличный окунь?

А теперь их нет.

Призрак, решил Хупер. Фантом, бродящий по острову. Потому Хуперу и дали эту работу — никто больше не соглашался. Предыдущий смотритель покинул остров, когда у него с шеста, вкопанного рядом с нужником, украли куртку.

Значит, он тут не один. Раньше Хупер не замечал здесь ничего такого, но вот…

— Спасибо, что хоть по-христиански ведро это распроклятое мне оставил! — крикнул он. На случай, если кто-то услышит. А у него самого продолжало щелкать и шипеть в ушах.

Пора смываться с этого богооставленного острова.

Он взялся за весла, напряг жилистые мышцы — и колотящееся сердце, перепуганная душа и пропахшие дымом непокорные волосы старого Хупера Гиллеспи — разом двинулись в сторону Манхэттена. Впереди бушевало красное пламя, позади осталось темное море.

Подобно тому, как пробирается боком между камнями в жидкой темноте краб, так двигался в танце Мэтью Корбетт на дощатом полу таверны Салли Алмонд в золотом свете люстры. Может, он и не был так нескладен, как краб, возможно его движения отличались даже некоторым изяществом и стилем, но в смысле техники ему определенно было куда расти.

В самом большом зале таверны столы и стулья сдвинули к стене, освободив место для честного веселья. В кирпичном камине трещал огонь, согревая воздух, хотя и без того заведение было переполнено человеческим теплом. Двое скрипачей дергали смычками, аккордеонист растягивал меха, барабанщик растрясал

кости в веселом ритме. К всеобщему веселью присоединилась и величественная седовласая Салли Алмонд, хлопая в ладоши под ритм музыки. Летели по кругу танцоры, и среди них — подмастерье кузнеца и друг Мэтью Джон Файв со своей невестой Констанс, гончар Хирам Стокли и его жена Пейшнс, братья Дарвин и Дэви Мунтханк и их корпулентная, но неожиданно легконогая матушка Мунтханк, доктор Артемис Вандерброкен, в свои семьдесят шесть любящий прихлебывать пунш со специями да слушать задорные песни, Феликс Садбери, владелец таверны «С рыси на галоп», печатник Мармадьюк Григсби, владелица пекарни мадам Кеннеди, еще из добрых друзей Мэтью — Ефрем Оуэлс, сын портного, и Джонатан Парадайн, гробовщик, худой и бледный, который будто не танцевал, а крался по полу. Его подруга, недавно приехавшая вдова по имени Доркас Рочестер, была так же худа и бледна, как ее нареченный, и двигалась так же крадучись, и поэтому все находили пару очень гармоничной.

За свои двадцать три года Мэтью Корбетт побывал в довольно суровых обстоятельствах. Он выдержал нападение медведя, чьи когти оставили над его правой бровью уходящий в волосы серповидный шрам. Он удрал от тройки ястребов, вознамерившихся самым наглым образом выклевать его глаза. И ему в буквальном смысле слова удалось сохранить лицо в схватке с маньяком-убийцей Тиранусом Слотером — в их противоборстве хватало с лихвой и других драматических моментов. Но сейчас, при золотом освещении таверны Салли Алмонд, когда играла музыка и танцоры выкаблучивали свои па, Мэтью думал, что никогда не было у него врага опаснее собственных ног, потому что рил с зеркальными переходами весьма коварен, а чопорный танцмейстер Гиллиам Винсент в тщательно завитом парике — по совместительству хозяин гостиницы «Док-Хауз-Инн» — кожаной рукавицей, насаженной на ясеневый посох, хлопал по головам нарушителей фигур танца. И стоило Мэтью слегка споткнуться, как палка с перчаткой тут же нашла его затылок. Мэтью с гневным лицом обернулся к Винсенту, но танцмейстер быстро отодвинулся, и Мэтью подвинулся тоже, захваченный процессией. Однако по ухмылке, застрявшей в нижней части костлявой морды мистера Винсента, можно было заключить, что он наслаждается своей ролью учителя чуть больше, чем следует.

— Плюнь на него! — посоветовала Берри Григсби, оказавшись рядом. Они как раз должны были разминуться правыми плечами. — Ты танцуешь отлично!

— Относительный термин, — заметил он.

— Лучше чем отлично, — поправилась она, проходя мимо. — Изумительно!

«А вот это, — подумал он, двигаясь по траектории, которую диктовала очередная фигура танца, — значит очистить луковицу и назвать ее картошкой».

Тут он обернулся и оказался лицом к лицу с эффектной двухсотсорокафунтовой женщиной по имени Мамаша Мунтханк, и она улыбнулась ему, продемонстрировав черные зубы под топорообразным носом, обдав таким дыханием, от которого стервятник бы рухнул с небес.

«До чего же веселый выдался вечер», — подумал Мэтью, когда глаза перестали слезиться. Он жалел, что принял приглашение Берри, хотя на записку дважды ответил отрицательно. «Мэтью, — сказала она, подойдя к его двери на прошлой неделе, — я тебя попрошу еще только один раз, и если откажешься, никогда — никогда больше не попрошу».

И что тут было делать, кроме как согласиться? Берри не только нарушила нечто вроде закона, установленного самим Богом, когда пригласила мужчину на светское мероприятие, да вдобавок и тон ее обещал — как и огонь в темно-голубых глазах, — что она его не только ни о чем никогда не попросит, а вообще разговаривать с ним не будет. А это стало бы для него проблемой, потому что он жил в бывшей голландской молочной, расположенной за домом Григсби, и иногда ужинал с Берри и ее дедом Мармадьюком — гордым обладателем лунообразного лица, вечно измазанного чернилами. Так что ради сохранения мира (а также из куда более эгоистичных соображений сохранения места за весьма гостеприимным вечерним столом) что еще оставалось делать, как не согласиться?