Время грозы
Шрифт:
Ладно, не до него.
Вот дети не пришли, это жаль. Это — защемило вдруг, даже в глазах потемнело.
А дядька этот — не муж, понял Максим. Ишь, как руку на задницу ее упругую положил. Люська, правда, дернулась, руку скинула, а он возьми, да и шлепни ее легонько по тому же месту. Мужья после стольких лет брака так себя не ведут. Да и вообще мужья на кладбище так себя не ведут.
Впрочем… я бы ее вот так, может, и шлепнул? Или нет? Максим прислушался к себе. Нет, решил он. Только я — особая статья.
Была не была.
— Здравствуйте.
Оба обернулись. Люська всмотрелась в лицо Максима.
— Вы что хотели? — с угрозой в голосе спросил мужик.
— Слава… — умиротворяющее сказала Люська, взяв его под руку.
— Да я тут проездом, — пролепетал Максим. — Поезд у меня после обеда… А ему, — он кивнул на нишу, — родней дальней прихожусь… В детстве там, то, сё… Время вот выдалось до поезда, дай, думаю, навещу… Сергеем меня зовут, а вы, извиняюсь, кем Максиму-то приходитесь?
Он уже клял себя — и за идиотский порыв, и за то, что начал разыгрывать отвратительную комедию, — но отступать было поздно.
Сделав слегка придурковатое лицо, Максим добавил:
— Емелькины мы, слыхали?
— Ни-ког-да! — отрезала Люська.
Ее взгляд оставался пристальным и напряженным, пальцы, вцепившиеся в локоть мужчины, побелели, а секундой позже под искусно наведенным макияжем начало белеть и лицо.
— Слышь, мужик, — начал было ее спутник, но Люська повторила:
— Слава…
— Так это… — пробормотал Максим, — вы-то, думается, Людмила… эээ… извините, отчества вашего не знаю…
— Да, — кивнула Люська. — Только, уж простите, я ни о каком родственнике Сергее и ни о каких Емелькиных в жизни не слышала. И, простите еще раз, слышать не хочу.
Она, наконец, отвела взгляд, высвободила руку, повернулась лицом к стене, быстро коснулась ладонью таблички и стремительно пошла прочь. Мужчина смерил Максима тяжелым взглядом и двинулся следом.
Через час после Люськиного ухода небо стало затягиваться, несколько раз что-то даже начинало моросить, но полноценный дождь так и не разразился.
Максим напряг чувства: может быть, еще будет настоящая непогода. Может быть.
А пару часов спустя на аллее показалась мама.
Она шла так же тяжело, как тогда, две с небольшим недели тому назад. Даже, пожалуй, тяжелее. В одной руке букетик красных гвоздик, на локте другой — старомодная дамская сумочка.
Не доходя до пятого отсека, мама остановилась, вытащила из рукава скомканный платочек, промокнула губы, двинулась дальше.
Цветы она положила у подножия стены. С трудом выпрямилась и надолго застыла перед табличкой с именем сына.
К маме Максим подходить, конечно, не стал. В голове тупо ворочалась единственная мысль: последний раз…
— Дамы и господа, до старта нашего летательного аппарата, совершающего рейс по
Тихо, фоново пошел обратный отсчет. «Триста… двести девяносто девять… двести девяносто восемь… двести девяносто семь…» Старая традиция.
Из спинки, подлокотников и ножек кресла с едва слышным гудением выдвинулись захваты, мягко, но надежно прижавшие Наташу к креслу. Спинка медленно откинулась и замерла.
«Сто семьдесят три… сто семьдесят два… сто семьдесят один…»
Наташа покосилась на Румянцева. Корифей науки, друг, свидетель этих, таких невероятных, восемнадцати лет, лежал в своем кресле неподвижно, словно… словно мертвец.
— Николай! — испуганно позвала она.
Румянцев открыл один глаз, повернул голову, вопросительно вздернул подбородок.
— Нет, ничего, — сказала Наташа. — Прости… привиделось…
Профессор улыбнулся и закрыл глаз.
Господи, воля твоя, сказала себе Наташа, о чем я думаю?
И почему я улетаю?
Максим… Пришел неизвестно откуда, перевернул всю жизнь, ушел неизвестно куда, а жизнь так и осталась перевернутой.
Федор… Мог бы хоть попытаться удержать меня. Силой. Смешно? Нет. Не смешно — именно силой. Он сильный человек, именно поэтому я и выбрала его, но со мною он слаб.
А Максим? Не желаю оценивать его силу или слабость. Не желаю. Перевернул же мою жизнь… И не только мою.
Отсчет сделался громче. «Десять… Девять… Восемь…»
А ведь я не вернусь, поняла Наташа. Не знаю что, не знаю как, но — не вернусь.
«Три… Два!.. Один!!. Старт!!!»
Вспомнилось: их Гагарин крикнул — «Поехали!»
Поехали.
Во второй половине августа становится заметно, что дни уже укорачиваются. Однако в девять вечера еще не очень темно.
Максим возвращался в начинающихся сумерках. Он прошел мимо вагончика, в котором обитала бригада Андреича, достиг конца улицы, выложенной бетонными плитами, свернул направо, миновал дом Бориса и Веры. В другом мире, вспомнил он, здесь стоит нарядный извековский дом, а еще в одном — самый угол жилой зоны, и в том углу вышка с пулеметом.
Дорога стала проселочной, а затем превратилась в две плохо различимые колеи в траве.
Максим пересек пространство, поросшее травой и редким кустарником. Представил себе обсаженную липами, фантастически ровную дорогу, ведущую из Верхней Мещоры в Императорский Природный Парк. Это как раз здесь. Затем вообразил совсем иное — лагпункт 44-бис. Скривился. Это тоже здесь.
Опушка. В лесу сразу стало темно, но Максим светился, как не светился давно, и разбирать дорогу труда не составляло.