Чтение онлайн

— Кончай, Зигфрид. Конечно, это случилось давно, но для меня недавно, я никак не могу выбраться из этого. У меня в голове это все еще совершенно свежее. Разве не это ты должен делать? Вытаскивать на поверхность все старое, чтобы я мог выбросить его и больше не мучиться?

— Мне все же хотелось бы знать, почему вы считаете это совсем свежим, Боб.

— Боже, Зигфрид! — У Зигфрида один из периодов глупости. Я считаю, что он не может справиться с новой информацией. Если подумать, он всего лишь машина и не может делать ничего, на что не запрограммирован. В основном он реагирует на ключевые

слова, разумеется, обращая некоторое внимание и на их значение. А что касается оттенков, выражаемых в голосе, их он определяет по сенсорам и по натяжению ремней, которые дают ему представление о степени моей мышечной активности.

— Если бы ты был человеком, а не машиной, ты бы понял, — говорю я ему.

— Может быть, Боб.

Чтобы вернуть его на правильную дорогу, я говорю: «Правда, что это случилось давно. Не понимаю, зачем ты об этом спрашиваешь».

— Я хочу разрешить противоречие, которое улавливаю в ваших словах. Вы говорили, что не реагируете на то, что у вашей подруги Клары были интимные отношения с другими мужчинами. Почему же так важно, что у нее они были с Дэйном?

— Дэйн неправильно обращался с ней! — И, добрый Боже, это правда. Он оставил ее застрявшей, как муху в янтаре.

— Это из-за того, как он обращался с Кларой? Или из-за чего-то между Дэйном и вами, Боб?

— Никогда! Никогда ничего не было между Дэйном и мной!

— Вы сказали, что он бисексуал, Боб. А как ваш полет с ним?

— У него для забав было еще двое мужчин. Не я, парень, не я, клянусь! Не я. Ox, — говорю я, стараясь успокоиться, чтобы проявлять только слабый интерес к этой глупейшей теме. — Разумеется, он раз или два подступал ко мне. Но я ему сказал, что это не в моем стиле.

— В вашем голосе, Боб, — говорит он, — кажется, отражается больше гнева, чем в словах.

— Будь ты проклят, Зигфрид! — На этот раз я сержусь по-настоящему, признаю. Едва могу говорить. — Не приставай ко мне со своими нелепыми обвинениями. Конечно, я позволил ему раз или два обнять меня. Но не больше. Ничего серьезного. Просто оскорблялся, чтобы провести время. Он мне нравился. Рослый красивый парень. Становится одиноко, когда... что это?

Зигфрид издает звук, как будто откашливается. Так он прерывает, не прерывая. «Что вы сказали, Боб?»

— Что? Когда?

 | ОТНОСИТЕЛЬНО ЕСТЕСТВЕННОЙ СРЕДЫ ОБИТАНИЯ ХИЧИ

|

| В. Знает ли кто-нибудь, как выглядел стол хичи

| или любой хозяйственный предмет?

| Профессор Хеграмет. Мы даже не знаем, как

| выглядел дом хичи. Не нашли ни одного. Только

| туннели. Как ветвящиеся шахты с отверстиями,

| ведущими в комнаты. Они любили большие помещения в

| форме веретена, заостренные с обоих концов. Здесь

| одно такое, два на Венере, вероятно, остатки еще

| одного

на планете Пегги.

| В. Я знаю, какова премия за открытие разумной

| жизни, но какова премия за открытие самих хичи?

| Профессор Хеграмет. Вы только найдите одного.

| А потом называйте свою цену.

— Когда говорили, что между вами ничего серьезного не было.

— Боже, не знаю, что я сказал. Ничего серьезного не было, вот и все. Я просто забавлялся, чтобы провести время.

— Вы не использовали слово «забавлялся», Боб.

— Нет? А какое слово я использовал?

— Вы сказали: «я оскорблялся». Боб.

Я настораживаюсь. Чувствую себя так, будто неожиданно обмочился или обнаружил, что у меня расстегнута ширинка. Выхожу из своего тела и смотрю на свою голову.

— Что значит «оскорблялся», Боб?

— Послушай, — говорю я, смеясь, на меня это подействовало, — настоящая фрейдистская оговорка, правда? Вы, парни, очень внимательны. Мои поздравления твоим программистам.

Зигфрид не отвечает на мое вежливое замечание. Ждет, чтобы я немного потомился.

— Хорошо, — говорю я. Чувствую себя очень открытым и уязвимым, живя моментом так, будто он длится вечно, как у Клары, застрявшей в ее мгновенном и бесконечном падении.

Зигфрид негромко говорит: «Боб. Когда вы мастурбировали, у вас бывали фантазии о Дэйне?»

— Я это ненавидел, — говорю я.

Он ждет.

— Ненавидел себя за это. Точнее, не ненавидел. Скорее презирал. Бедный сукин сын, я, с вывертами, отвратительный, трепал свою плоть и думал о том, как переспать с любовником своей девушки.

Зигфрид ждет еще немного. Потом говорит: «Мне кажется, вы хотите плакать, Боб».

Он прав, но я ничего не отвечаю.

— Хотите поплакать? — приглашает он.

— Мне этого хотелось бы.

— Тогда почему бы вам не поплакать, Боб?

— Я бы хотел, — говорю я. — К несчастью, не знаю как.

Глава 24

Я поворачивался, собираясь уснуть, когда заметил, что цвета на курсовой системе хичи меняются. Шел пятьдесят пятый день полета, двадцать седьмой после поворотного пункта. Все пятьдесят пять дней цвета были розовые по всей панели. Теперь появились чисто белые участки, они все росли, сливались.

Я прибываю. Что бы меня там ни ждало, я прибываю. Мой маленький корабль — этот вонючий скучный гроб, о стены которого я бился почти два месяца, в котором разговаривал с собой, играл с собой, уставал от себя, — шел со скоростью меньше световой. Я всмотрелся в видовой экран, который теперь находился «внизу», потому что моя скорость уменьшалась, и ничего необычного не увидел. Да, звезда. Много звезд, рисунок их мне совершенно незнаком: с полдюжины голубых — от яркого до болезненно яркого: красная, более интересная своим оттенком, чем светимостью. Гневный красный уголь, не ярче Марса, видимого с Земли, но цвет более глубокий и неприятный.