Чтение онлайн

Чугунок стоял в смущеньи.

– Сто пудов! Это можно купить корову, кобылу, сапоги, - дразнил Сорокопудов.

Чугунка начинала забирать давнишняя обида на эти сто пудов. Обида, которую скрывал он от самого себя, и только сейчас понял, что она есть. И гложет сердце больно и бередит.

– Эх ты, а еще седой. У твоих детей кусок хлеба изо рта вырывают, а ты спасибо говоришь!

– Да ну тебя, леший, не растравляй!
– заорал Чугунок.

– А ты не настраивайся. Эти сто пудов мы тебе вернем.

– Как?
– привскочил

Чугунок.

– Очень просто. Вот мы запишем твои показания. Затем Никишку возьмем за сальник. Сдать сто пудов по твердой цене государству. Сдаст. В государстве от этого полное выполнение генерального плана. И даже с излишком, тогда выполняется и план кредита бедняку. А постановлено отпустить сто миллионов. Уж из ста-то миллионов для тебя на лошадь и корову добьемся! Понял - какое коловращенье?

– Тьфу, опутал рыжий! А я думал, и правда.

Анютка и Сорокопудов ушли. Чугунок остался с растравленным сердцем. Он не мог усидеть дома. Побежал по селу.

– Вот угробители ходят! Родная Анютка - и та шлюхой стала! Пишет, пишет, мужики, все записывает. Я слово, - она его в карандаш! Что мне теперь будет? Кого-кого, а меня в первую очередь!

Говорил Чугунок, а сердце ныло.

"Зачем ты это? Против кого народ распаляешь? Не надо, остановись".

Сорокопудов, любезно раскланиваясь, уж входил в избу Никифора Салина.

Никишка отвечал на поклоны сплошной ласковостью. Лучились, маслились его глаза. Волосатые руки его, огромная спина - и те как-то хотели выразить удовольствие и ласковость.

– Оха-ха, хороша погодка стоит. Бабье лето.

– Насчет погоды, действительно, - отвечает Никишка.

– И ясно, и не жарко, и разный гнус-овод не донимает...

– Как в первейшем Крыму, - рад Никишка угодить и погодой.

– По такой погоде только и делать, что хлеб отвозить...

Никишка молчит. Анютка деловито и строго раскладывает бумаги. Огромный красный с синим карандаш, для которого в боковом кармане Сорокопудова специальное углубление, как страшное оружие в ее руках.

– Нет, товарищ, насчет возки вы ошибаетесь. Крестьянин привык хлеб возить зимой. Осенью еще вспашка под зябь. Лошадей сбивать не резон. Зима, товарищ, для этого...

– До зимы, милый папаша, ты его спровадишь весь, ищи-свищи тогда... А сейчас он у тебя дома.

Никишке вдруг страшно захотелось взять тяжелую дубину, которой заколачивают лошадиные приколы, и дать рыжему по маковке. Да так, чтоб зубы щелкнули и язык откусил.

Несколько минут он был во власти этого желания и, наслаждаясь, переживал его.

– Это почему же так про меня шутите?.. Я ведь не кулак да в середняки себя только сам перед вами причисляю.

– А четыре лошади?

– Так я их и не вижу. Я в бедняцкой супряге. Они там и работают.

– Супряга - это значит спрягаются несколько лошадей для артельной вспашки. А с кем твои лошади спрягаются? Вокруг тебя восемь семейств ни одной у них лошади. Сами подпрягаются, что ли? Интересная

супряга. И какая тебе от нее выгода?

– Я, дорогой товарищ, крестьянин. Я свою нужду познал и чужой сочувствую...

– За сто пудов я любому посочувствую!

– Какие сто? (и кто проболтался - Семка или Чугунок? С обоих по сту... раклы...)

– И первые сто и вторые...

"Оба". Дрожь пронизывает Никишку.

– Сколько же в нынешнем году, гражданин Салин, ссыпал хлебу в амбар?

– Я двести пятьдесят пудов - всему селу для примера - сам назначил и отвез. Это власть должна чувствовать. Вот что.

– От тысячи пудов двести пятьдесят можно. Я бы пятьсот отвез.

– Пятьсот? Согласен! По рукам, товарищ! Я за власть все отдам! Я себя в мешок завяжу! По рукам!
– Никишка бросился обнимать и охлопывать по плечам Сорокопудова.
– Идем, - потащил он, - идем в амбар, сам увидишь, сколько себе оставляю. На прокорм! В обрез! Жена, ты где там? У меня чтоб поддержать! Завтра же хлеб пеки с картошкой. Рожь - любимой советской власти!

Сорокопудов махнул рукой Анютке и они пошли в амбар. Огромный ключ, похожий на обрез, с громом и звоном отпер дубовую дверь амбара с разводными железными петлями.

Пахнуло сухой рожью и защекотало в груди. Рожь лежала не в сусеках, а в мешках. На котлах - чтоб не лазили мыши. В каждом мешке пять мер. Сорокопудов сосчитал триста мер. Это будет триста пятьдесят пудов.

– Сто пудов себе оставляешь, а все излишки власти?

– Именно, именно, с любовью. В газетах напиши!

– Ладно. Вот это сознательность. Запиши, товарищ, Валаева: гражданин Никифор Салин оставляет себе сто пудов на хозяйство, все же излишки, какие нашли, отдает государству по твердой цене. К сему сам Никифор Салин.

– Распишись, папаша, в газету пошлем! Пойдем собрание делать. Об'явим.

– С восторгом!
– Никишка засучил рукав и расписался.

Во время всех разговоров присутствовал и Мотька. Он молчал, как каменная баба. Он глаз не сводил с Анютки. По лицу его ходили рыжие пятна.

Собрание собрал Сорокопудов в несколько часов. Он сам помогал Чугунку оповещать население. Разослал всех боевиков. Перед собранием все разговаривал с Никишкой. Очень интересовался хозяйством, постройками. Долго удивлялся на нужник, стоявший внутри двора, недалеко от дома, на пригорке.

– Хозяин ты культурный. Один ученый немец предлагал определять культуру по отхожим местам. Нужника у вас на все село три, четыре. У тех, кто в городе жил, да в школе. Аккуратный мужик!
– он заглянул туда.
– Аккуратное обращение, даже листочки от календаря! Ну, брат, ты примерный...

Никишка расцветал от похвал.

Угостившись квасом, оба вместе, рядышком, пошли на собрание. Слух о новых поисках хлеба Сорокопудовым, о страшном карандаше и Анютке, которая сама указывает, к кому зайти, взбудоражил село. Пробегая на собрание, мужики кричали ее матери: