Впусти меня
Шрифт:
Она покопалась в несессере, вытащила еще пару тысячных, положила на пол. Пять тысяч.
— Пожалуйста.
Маньяк. Веллингбю. Перерезанное горло. Черт, не может быть... какая-то девчонка...
— Да что ты с ней делать-то будешь. Черт, ты же совсем ребенок!
— Боишься?
— Нет, я же могу... А ты боишься?
— Да.
— Чего?
— Что ты откажешься.
— Да я уже отказался! Это же вообще... Слышь, хорош дурака валять, иди домой.
Девочка неподвижно сидела в кресле,
— Постой. Ты че, горло мне перережешь, что ли?
— Нет. Только сгиб локтя. Совсем чуть-чуть.
— И что ты будешь делать с кровью?
— Пить.
— Прямо здесь?!
— Да.
Томми прислушался к себе и увидел всю кровеносную систему, будто начертанную на кальке под кожей. Почувствовал, может впервые в жизни, что у него вообще есть кровеносная система. Не отдельные точки, откуда при порезе выступают капли крови, но огромное пульсирующее дерево вен, наполненных — сколько там может быть? — пятью-шестью литрами крови.
— И что же это за болезнь?
Девочка ничего не ответила, лишь продолжала стоять у двери, не убирая руки с защелки, и линии артерий и вен его тела, вся система кровообращения, вдруг напомнили ему... схему разделки мяса. Он отогнал эту мысль, и на смену ей пришла другая:
Стань донором. Двадцать пять крон и булка с сыром.
Потом сказал:
— Ладно, давай свои деньги.
Девочка расстегнула молнию несессера и снова вынула купюры.
— Давай я дам тебе три сейчас, а две потом?
— Как хочешь. Только неужели ты не врубаешься, что я и так в любой момент могу отнять у тебя эти деньги?
— Нет. Не можешь.
Она протянула ему три тысячи, зажав их между средним и указательным пальцами. Он проверил каждую бумажку на свет и вынужден был заключить, что они настоящие. Затем он скатал их в трубочку, зажав в левой руке.
— Ну что, давай?
Девочка положила оставшиеся деньги на кресло, присела на корточки возле дивана, вытащила из несессера упаковку с бритвами и вытащила одно лезвие.
Она и раньше такое проделывала.
Девочка покрутила лезвие в руке, будто решая, какая сторона острее. Потом поднесла его к своему лицу. В голове крутилось лишь это вжик.Она сказала:
— Никому об этом не рассказывай.
— А если расскажу?
— Не расскажешь. Никому.
— Ладно. — Томми покосился на сгиб локтя, на две тысячные бумажки на кресле. — И сколько ты возьмешь?
— Литр.
— А это много?
— Да.
— И что, я...
— Нет. Ты будешь в порядке.
— Она же восстановится, да?
— Да.
Томми кивнул, зачарованно глядя, как лезвие, зеркально поблескивая, коснулось его кожи. Как будто все это происходило с кем-то другим, где-то
вжик.
Томми резко дернулся и перевел дух, крепче сжимая деньги в кулаке. В голове что-то хрустнуло, и он сжал зубы так, что они заскрежетали. На сгибе локтя выступила кровь, выплескиваясь толчками.
Звон лезвия, упавшего на пол, — и девочка обхватила его локоть обеими руками, прижавшись губами к ране.
Томми отвернулся, чувствуя ее теплые губы и язык на своей коже. Перед глазами снова встала схема кровообращения, сосуды, переплетение вен, по которым течет его кровь, устремляясь к ране.
Я истекаю кровью.
Да. Боль усилилась. Рука онемела, он больше не ощущал прикосновений губ, лишь то, как кровь покидает тело, как ее высасывают, как она...
Вытекает.
Он испугался. Ему хотелось одного — чтобы это закончилось! Это было слишком больно! Слезы подступили к глазам, он открыл рот, чтобы что-то сказать, и не смог. Не было таких слов, которые могли бы... Он поднес свободную руку ко рту, прижав кулак к губам. Почувствовал прикосновение бумаги, торчавшей из сжатого кулака. Впился в нее зубами.
21.17, вечер воскресенья, Энгбюплан.
Возле парикмахерской замечен неизвестный мужчина. Он стоит, упершись лбом и руками в витрину. Производит впечатление человека в состоянии сильного алкогольного опьянения. Пятнадцать минут спустя на место происшествия прибывает полиция. К этому времени человек успевает покинуть вышеуказанное место. Никаких повреждений витрины не обнаружено, за исключением следов глины или земли. В освещенной витрине выставлены фотографии подростков-фотомоделей.
— Ты спишь?
— Нет.
Облако духов и холодного воздуха ворвались в комнату Оскара, когда мама зашла и села на край кровати.
— Хорошо прошел день?
— Да.
— Что ты сегодня делал?
— Ничего особенного.
— Я видела газеты. На столе в кухне.
— Угу.
Оскар плотнее завернулся в одеяло, притворно зевнул.
— Хочешь спать?
— Угу.
И да и нет. Он действительно устал, причем так, что в голове все гудело. Единственное, чего ему хотелось, — это лечь, завернувшись в одеяло, запечатать все входы и выходы и не покидать комнату до тех пор, пока... пока... Но спатьон не хотел, нет. И потом, может, ему теперь вообще не надо спать, раз он заражен?