Возвращение
Шрифт:
Тогда же и решилось у них с Кельсиевым. Тот захотел переехать в казачье поселение в Тульче.
Его останавливали, конечно, говорили о чужой тамошней среде, в которую он не впишется, призывали опомниться. Он отвечал по той же Библии: «Всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь!» Через полгода к нему выехала задержавшаяся из-за болезни его жена с дочкой.
Дальше «лондонцы» узнавали о них по редким письмам. Тамошние молокане да липованы оказались прижимистыми хозяевами, едва платили за обучение казачат в школе. Первые восторги гостей: кукуруза вымахивает в человеческий рост и на каждом шагу камыш, из которого можно соорудить
Они были в Тульче еще более безродными и без жизненной цели. Решили было купить в нищих турецких семьях талантливых детей и воспитать их — двух мальчиков и девочку, которую удочерить, чтобы насильно не выдали замуж. Но восьмилетняя девочка была очень напугана тем, что ее не отдадут замуж, и сбежала. Собирались везти в Англию навоз и кости на удобрения, но выяснилось, что предприятие окажется совсем невыгодным.
Продолжение кельсиевской истории было таким. В 62-м году он ездил из Турции в Россию с английским паспортом. Запил по возвращении.
Умерла от чахотки его жена. Вскоре после того не встали после тифа старшая дочка и родившаяся в Турции малышка. Умер и приехавший к Кельсиеву младший брат Иван, поэт и социалист, член «Земли и воли». К чему-то он выкарабкался сам… Боялся сойти с ума.
Он писал «лондонцам» о тамошнем житье: «Здесь люди (не дети) ссорятся из-за какой-нибудь склянки, говорят с искаженными лицами…» А однажды поселенцы собрались в мазанке бывшего журналиста Орлова и толковали о житье, затем молодой человек из бывших офицеров — Толыбин — пошел домой и зачем-то перед тем искал веревку… Над ним злобно посмеялись, никто не обеспокоился. Через полчаса Кельсиев, собираясь идти к себе, заглянул в сарайчик, чтобы взять палку от собак, и отшатнулся. «Да идите же сюда, скорее!..» — позвал он остальных. Стали снимать висящее тело. Кто-то сказал потом, подумав: «А ведь он умно сделал».
В 1866 году «лондонцам» станет известно, что Кельсиев сдался на русской границе властям, написав покаянную III Отделению. Чего-то в таком роде они от него и ожидали, поступок был продиктован степенью его здешней неприкаянности.
Рассказав гимназисту с репейниковой головой все, что в ту пору было известно о Кельсиеве, «лондонцы» выпроводили подростка учиться в Петербурге на историка: образованные и прогрессивные люди будут очень нужны России.
…Так вот, гости. Точно водопад лился… Адрес «звонарей» прибывшие в Лондон узнавали у Николая Трюбнера.
Бывали у них губернаторы, штабисты, старухи и архиереи, студенты, дамы с дочерьми (реже с сыновьями).
Между тем серьезно занемог Огарев: очень часты были у него теперь изнурительные припадки с потерей сознания. Он решился на операцию по пресечению связи между долями мозга — жестокий и рискованный в то время выход: операция была разработана сравнительно недавно и проводилась почти на ощупь, но после нее ему стало заметно легче. Однако он был все еще слегка погружен в себя и тяготился многолюдством, старался гулять в пустынных местах их сада. Но если сталкивался с кем-нибудь, то никто из его собеседников не мог заподозрить, насколько они сейчас ему в тягость. Как и Александр Иванович, он уже неоднократно
Каждый из посетителей заверял, что заедет и в следующем году.
Наталия слушала их, горестно подняв ниточки бровей. Говорила, что чувствует себя как бы смотрительницей музея…
Своих посетителей Александр Иванович убеждал не только любопытствовать относительно их газеты и ее издателей, но ответственно и активно сотрудничать в ней.
То же он повторял из номера в номер на ее страницах: «Обращаемся ко всем соотечественникам: не только слушать «Колокол», но и звонить в него!»
Глава двадцать четвертая
Об истине глася
То было пятилетие надежд…
Уже с пятого номера «Колокола» стал расти поток писем из России. Начиная с 1859 года он стал выходить уже два раза в месяц на сорока листах, затем и более, появилось также обличительное приложение «Под суд!».
Все это были глубоко личные герценовские события, заветные. Успех, да что там — мощь, смысл их дела разрастались!
Стало известно, что Петербург предпринял дипломатический нажим на Пруссию и Австрию и они официально запретили провоз по своей территории лондонской литературы. Но ее везли. Альбион отверг подобные притязания. Спрос на «российский товар» возрастал, и лондонские издатели готовили уже второй выпуск сочинений Герцена на русском языке.
Письма из России по-прежнему шли на банк Ротшильда и на адрес Рейхелей, теперь живущих в Германии. «Лондонцы» не раз заверяли на страницах газеты своих незнакомых друзей, рискующих многим, в том, что присланные ими рукописи берегутся у них «свято».
…Маша и Адольф Рейхели уехали из Парижа, поскольку там стало очень дорого жить. И у них в семье добрые перемены: теперь, спустя шесть лет после смерти их первенца, у них родился сын — он назван конечно же Александром. Мориц уже ходил в гимназию и грозился выучить Сашу писать, как только тот сможет держать карандаш.
Рейхелей все эти годы Александр Иванович видел только на фотографиях. Адольфу было уже за сорок, он с легкими залысинами, кудрявой бородкой и с продолговатыми голубыми глазами; утончен, страстен и строго-пристален. Машенька казалась все той же: умное и простое лицо, только слегка погрузнел его овал. Одета строго и вне моды.
Как-то живется ей там, «начальнику штаба вольного русского слова»? — нередко думал о ней Александр Иванович. Машенька самоотверженна и терпелива — знала в детстве школу зависимости и нужды. Навыки эти не совсем без применения: переписывает ноты для продажи и сама кормит младенца грудью. Рейхель слишком музыкант, чтобы хорошо зарабатывать, они с Машей просто работают. Герцен любит его, считает одним из самых чистых людей, каких ему приходилось видеть. «В вашем кругу светло от работы и чисто от нее же», — написал он сейчас в письме к ним.
Александр Иванович представил себе еще раз, как Маша за полночь склоняется над колыбелью, отгороженной ширмами, где, как сообщают, новый Александр горланит на удивление, — запечатал свое к ним письмо, прибрал листки их писем.
Наметились перемены и в жизни Николая Платоновича. Впервые Герцен узнал о том от Наталии, самому что за надобность досматривать за другом. У той, когда она говорила о нем, было нечто вроде ревнивой истерики.
— Но ради всего святого не выказывай это Огареву! — попросил Герцен.