Представьте себе фантастическую ситуацию: молодой человек, который не имеет ни малейшего представления о том, что такое легкая атлетика и тем более что такое прыжки в высоту, пришел на стадион. И ребята, его знакомые, которые знают, что такое легкая атлетика и что такое прыжки в высоту, спрашивают его ради хохмы:
– А смог бы перепрыгнуть планку на высоте 2 м 50 см?
– Надо попробовать, – отвечает наш герой. Цель шутки достигнута, все смеются, а кто-то снисходительно замечает незадачливому юноше:
– Дурачок, это же выше мирового рекорда. Никто в мире так высоко еще не прыгал!
Но вместо краски на лице и прочих проявлений неловкости молодой человек неожиданно для всех воодушевляется:
– Ну что ж, ребята, тем интересней. Надо попробовать. Где тут у вас раздевалка?
Наивен?
Смешон? Самонадеян? Нелеп? Как часто нас награждали и награждают этими эпитетами в семнадцать. И все-таки мне кажется, что именно этот молодой человек больше всего соответствует своему возрасту – возрасту осознания себя расширяющейся Вселенной, набухшей почкой, готовой выстрелить в небо, когда кажется, что способен перевернуть мир, возрасту взрыва. По-моему, настоящая молодая поэзия та, в которой постоянно присутствует, прежде всего, ощущение этой экстремальной ситуации, когда думаешь не о том, насколько причудливы у тебя формы листьев, а как бы поаккуратнее пробить потолок и не повредить фундамент здания, если места в цветочном горшке на подоконнике окончательно не будет хватать.
Говорят, нужно быть молодым душой в любом возрасте. Есть и другая точка зрения. Перефразируя поэта, нелепо ждать от яблони цветенья осенью, если она не расцвела весной. Осень – время плодов. Каждому возрасту свое. И мне часто не дает покоя вопрос: насколько полно использую возможности, дающиеся природой на двадцатилетнем возрастном рубеже, как их полнее раскрыть?
Время определяет если не все, то многое. Все младенцы поразительно похожи: и Коля с Машей, и желуди, и семена подсолнуха. Только время решит, кто превратится в мощный, бесшабашный дубище, удерживающий землю в корнях, как в ладони, кто погибнет с приходом первых холодов. Но каждый так или иначе дает миру кислород и этим оправдывает свое существование. Так и в поэзии. Естественно желание дорасти до размеров, когда молнии становятся продолжением твоих ветвей. Но это может оказаться реальностью много позже и лишь при условии, если ты с самого первого листика помогал планете дышать.
Нужно быть сверхидеалистом, чтобы в наше время полагать, что вот, мол, подул свежий ветер перемен, и интерес к поэзии сразу пойдет на подъем, как в шестидесятые. Но без стремления к этому, по моему, глупо было бы писать.
Более того, думаю, что поэзия сегодня должна быть активной и наступательной, как никогда, сама идти к читателю. Слово не реабилитирует себя, пока не реабилитирует себя человек. Чтобы люди снова поверили печатному слова, книжной исповеди, они должны сначала поверить друг другу, а это невозможно без создания атмосферы исповедальности, главную скрипку в которой должны сыграть новые поэты, шагнувшие на старые, запылившиеся за тридцать лет поэтические эстрады.
Но нельзя забывать и другое. Сегодня поэзия выходит на иной качественный виток, пытается глубже проникнуть в языковую и звуковую, музыкальную стихию. Говорить о самом насущном – как было, так и остается, по-моему, ее главной задачей. Но хочется, как говорится, не только вырабатывать кислород, но и молнии ветвями ловить, иными словами, дорасти до своей интонации, своего лица, своего поэтического голоса, «взорваться с толком».
* * *
В мой век не все о веке спето.Как ни велик инфантилизм,Двадцатилетние поэтыв России не перевелись!Мне двадцать – это возраст взрыва!Когда кричащие сердцакак обнаженные нарывы:уже есть голос – нет лица.Быть может, вечный спор с отцами,чутье на каждый их огрехтолкает юность к отрицаньюединым махом истин всех?А юный мозг, он может столько!Но гибнет возле малых дел.Как я хочу взорваться с толком,чтоб наш корабль вперед летел!
У МОГИЛЫ НЕИЗВЕСТНОГО СОЛДАТА
Моему деду, пропавшему без вести в боях
под Москвой, посвящается.
Пришел к кремлю.Был день седой и мокрый.Устав от гроз, тепла ждала земля.Вдруг защемило сердце:«Это ж дед мойзакопан под стеной кремля!»Вдруг услыхал,как, не жале глотки,дед крикнул, наземь падая:– В ата…!И старенькая,с дедовской пилотки,на Спасской башне вздрогнула звезда.Мне страшно, дед, пред новыми векамиза чистоту идей, для нас святых,мне кажется,тем больше память в камне,чем меньше места ей в сердцах живых.Мне стыдно, что молчал, когда с задоромнаш мир пел марши и катился вниз,а рядом с нами, за глухим забором,был потихоньку создан коммунизм.Я верю в неизбежность эры правды,но я хочу понять со всей страной,как личных дач кирпичные оградыподнялись над Кремлевскою стеной.И гложет ощущение фатальности,пока крепка прослойка поклонистов,готовых вновь закладывать фундаментына стройках персональных коммунизмов!
* * *
Не нужен занавес,не нужен свет —Мы покоряем университет.Заканчиваясь, усыпляют лекции.Не упустить мгновенье и по лестницеВ амфитеатр.И удержать стихом,как скользкий тротуар под каблуком.Они хотят уйти, и они правы.Так много было лжи. Какая правда?И к дьяволу все тонкости манер.Я утонченность здесь сменил на нерв,натянутый на букве С виСка,заряженный надеждой нерв стиха.В скорлупах души.Средь безликих лицпривыкли жить.А что же будет завтра?Ведь вымерли когда-то динозавры,не в силах вылупляться из яиц.Да здравствует срывание всех оков!Мы побеждаем в схватке с ложью новой,пока в нас живо Искреннее Слово.Одумайся, бегущий от стихов!
* * *
Наивно грудью лезть на амбразуру.Не воскресят тебя, ведь ты не свят.Не обмануть слепую пулю-дуру.Но если за твоей спиною хмуротоварищи под пулями лежат?..Смешно за оклеветанного грудьювставать, когда клевещет целый зал.Не выиграть суд, когда продажны судьи.Твое молчанье не изменит сути.Но как потом смотреть друзьям в глаза?Ребячество – наполнившись отвагой,за девушку кидаться на шпанье,
