Восковые фигуры
Шрифт:
Тут его прямо-таки в жар бросило, потому что манекены сочувственно заулыбались, как бы понимая, что положение у него затруднительное. На подгибающихся ногах да скорее — к выходу. И как приударит бежать. А вслед ему кричат:
— Михаил Андреевич! Да подождите же, все вместе… Мы вас сейчас догоним…
Летел напропалую, вопреки правилам движения, чуть не угодил под колеса, кто-то бешено ругался. Расталкивая прохожих, нырнул в один переулок, затем в другой, чтобы запутать следы, а когда оглянулся, то увидел Алексея Гавриловича. Тот бежал с согнутыми локотками, высоко поднимая коленки, шажками маленькими, но быстро. И не один бежал, а вместе с манекенами, они двигались кучкой,
— Михаил Андреевич, куда вы так торопитесь? — раздавалось сзади. — Вы мне подарили прекрасные окуляры, чистейший антиквар! Навеки вместе…
Тогда он приналег, перемахнул через каменную ограду и очутился на какой-то служебной площади с довольно густой зеленью и коротко подстриженным кустарником вдоль всей ограды. Маленькое приземистое здание как бы приглашало своей прохладой, и он нырнул в полумрак после яркого солнца. Обычный лечебный зал: люди лежали, едва прикрытые простынками, под сильным электрическим светом, принимали, видимо, процедуры. Он бросился на один из свободных столов и накинул на себя простынку, с головой укрылся. Успел увидеть: Алексей Гаврилович тоже заскочил, покрутился и, по всей видимости, решил, что потерял след. Исчез. Пискунов перевел дух и выглянул из-под простынки. Рядом с ним лежит женщина, он ее не заметил сначала. Довольно молодая и совершенно голая, не стесняется, только личико ладошкой заслонила. В глубине суетился кто-то в белом. Миша повернулся в другую сторону — там был мужчина, но довольно странного вида: заботливо придерживает голову руками, но она у него не там, где надо, а зажата между колен, как бы смотрят друг на друга с некоторым недоумением — голова и шея. Теперь он разглядел и обитые цинком столы и уже смутно, проваливаясь в трясину обморока, услышал молодые голоса. Его стайкой окружили студенты.
— Василий Павлович, Василий Павлович! Посмотрите! А почему покойник одетый? — Это Маша, как всегда, настырно влезла со своим вопросом. Руководитель практики крикнул куда-то в глубину:
— Слава! Помоги девочкам…
Из темного угла нехотя выполз развалистый малый лет под тридцать. Спутанные волосы, как мочалка, мешковатое лицо с прилипшим окурком вместо соски: прижился тут возле спирта. Одет, однако, по форме: черного цвета халат с засученными рукавами, фартук из клеенки. Пискунов остался в чем мать родила. Студентки, стесняясь, отводили глазки. Ассистент объяснял:
— Тема нашего занятия — устройство кишечника. Маша, берите скальпель. Делаем продольный разрез брюшины сверху вниз сильным движением. Постарайтесь не повредить внутренние органы.
А Маша, существо неуемное, опять влезает, отвлекает от дела:
— Василий Павлович, Василий Павлович! Посмотрите! Покойник живой… Нет, правда, дышит!
— Сейчас перестанет. Берите скальпель! И сколько раз вам объяснять: здесь не покойник, а труп, понимаете? Учитесь медицинской терминологии! — Тут Пискунов чуть пошевелился. — Да придержите его, черт возьми! взорвался ассистент. — Труп какой-то недоделанный! Привозят черт знает что!
— А может его головой в формалин? — присоветовал Славик, но вяло, без энтузиазма: тащить опять, возиться…
Пискунов, однако, не стал дожидаться экзекуции — рванул со стола, едва успел прихватить одежонку, выскочил наружу — и бегом по дорожке, распугивая встречных. Бежать долго не пришлось: дорожка привела его именно туда, куда надо.
Когда очнулся после укола, то увидел себя лежащим
— За что лежим, товарищ?
— За побег. — Сильно заволновался, вспоминая. — Бежал.
— Из тюрьмы? — ахнули восторженным хором.
— Из универсального магазина. Они гнались за мной… Манекены! Загнали в анатомичку…
Тут ввалились санитары и посетителей вытолкали в шею, не дали развить интересную тему. А спустя минуту явился врач. Был он свеж, румян, гладко выбрит и в халате не с неопрятными пятнами и подтеками, а в чистом, тщательно выглаженном. Двинулся к Пискунову с восторженным лицом, раскинув объятия, они расцеловались. От психиатра пахло духами. Он возбужденно втиснулся губами в ухо:
— Вы меня очень выручили, как раз вовремя. Сейчас я вас познакомлю с профессором, хочет провести эксперимент. — Сам он, видно, волновался.
Подбросил историю болезни и стал ею жонглировать, а потом, как мячик, поддал ногой неосторожно — история улетела в окно. Лепетал растерянно: как же быть, как же быть?
— Да не расстраивайся, — сказал Пискунов. — Крикни в окошко, чтобы принесли. — Тот так и сделал. И действительно, скоро принесли. И тогда Пискунов спросил с грубоватой прямотой: — Слушай, Вася, только откровенно, болеешь давно? С головой у тебя что-то не того…
Тот был застигнут врасплох, забегал, засуетился, сел на стул, зашебуршился:
— Вас, так сказать, интересует — что?
— Не юли, слушай. Я спрашиваю: давно этим страдаешь? — покрутил пальцем возле виска.
— С тысяча девятьсот семнадцатого года, с февраля, как раз накануне буржуазной революции. Я был тогда еще в виде родителей, папы и мамы.
— Туфли жали или гвоздик высунулся? — допрашивал Пискунов строго.
— Кирзовый сапог! — погрустнел психиатр. — Наступил на булыжник каблуком до крови. А вождь мне и говорит: Вася, ты идешь на подвиг во имя светлого будущего, поэтому целуй знамя! Нога болит, но все равно схватился за древко, подпрыгнул и поцеловал прямо в середину красного цвета. Оказалось, рожа какого-то пролетария из первых рядов. Еще и по шее схлопотал: не за то схватился, за что надо, а я откуда знал.
— Сознание у тебя какое-то путаное! — уличал Пискунов. — Во-первых, кто это был на самом деле, папа или мама? Кто схватился-то?
— Мама, — стыдливо признался врач. — Они в тот раз познакомились и полюбили друг друга. Но это уже после. Их потом расстреляли, я едва успел родиться… Только успел, и вот…
— Так и говори — психическая травма, плетешь невесть что!
«А может, и моих родителей так же?», — вдруг приоткрылось Пискунову.
Оба умолкли, думая каждый о своем. В этот момент дверь распахнулась и держа над собой тяжелую прекрасную голову, окруженную божественным нимбом, который если и не был виден, то лишь по причине дневного света. Вокруг клубилось серебро волос, стекало на белоснежный халат. Лечащий врач подскочил, изогнул стан.
— Это он, я вам докладывал. Шизофрения, навязчивые идеи, впадает в депрессию. Словом, весь букет!
— Отлично, отлично! Ну что ж… Весьма! — одобрил.
Вокруг божества порхали как бы ангелочки с крылышками — студентки. Одна шепнула другой:
— Нинка, это же тот самый, который ожил! Он мне еще там, знаешь, понравился как! Такой миленький, прямо хоть сейчас бы…
— А как же ты определила, что живой? Ну, Маша!
— Дурочка! — Что-то зашептала в ухо, обе покраснели и захихикали, поглядывая на Пискунова, стараясь привлечь внимание.