Восемь
Шрифт:
Морис выбрал леску, срезал наживку и бросил ее в корзину Куртье. Слуга помог ему подняться на ноги.
— Куртье, — произнес вдруг Талейран, — ты знаешь, что через несколько месяцев мне исполнится тридцать девять лет?
— Разумеется, — ответил слуга. — Не желает ли монсеньор, чтобы я подготовил празднование?
Услышав такое, Морис от души расхохотался.
— К концу месяца мне придется освободить дом на Вудсток-стрит и переехать в Кенсингтон. К концу года, если не найду источника дохода, я вынужден буду продать библиотеку…
— Возможно, монсеньор чего-то не замечает, —
— Не проходит и дня, Куртье, чтобы я сам не думал об этом, — признался Талейран. — Однако я не могу поверить, что их можно продать.
— Осмелюсь заметить, — сказал Куртье, подавая Морису одежду и туфли, — разве монсеньор получал известия от мадемуазель Мирей?
— Нет, — признался тот. — Но я еще не готов писать ей эпитафию. Она храбрая девочка и выбрала правильный путь. Я имею в виду, что сокровище, которое она оставила мне, ценнее того золота, из коего оно сделано. Иначе оно просто не смогло бы просуществовать так долго. Для Франции время иллюзий закончилось. Король потерял власть, и, разумеется, подданные тут же возжелали его крови. Суд над ним — простая формальность. Но анархия не сможет заменить даже слабого управления страной. В чем сейчас нуждается Франция, так это в вожде, лидере, а вовсе не в правителе. Когда этот лидер появится, я первым узнаю его.
— Монсеньор, вы имеете в виду человека, который будет служить воле Господа и восстановит долгожданный мир?
— Нет, Куртье, — вздохнул Талейран. — Если бы Господь хотел мира, мир бы уже давно воцарился на земле. Спаситель сказал однажды: «Не мир принес я вам, но меч!» Человек, который придет, поймет всю ценность шахмат Монглана, а она заключена в одном слове — «власть »! Именно это я предложу человеку, который однажды возглавит Францию.
Пока они шли вдоль берега Темзы, Куртье все сомневался, стоит ли задавать еще вопросы, хотя они так и вертелись у него на языке. Вопросы касались той самой газеты, лежавшей в корзине под таявшим льдом и рыбой.
— Каким образом, монсеньор, вы планируете узнать этого человека, если обвинение в измене мешает вам вернуться во Францию?
Талейран улыбнулся и хлопнул слугу по плечу, хотя подобная фамильярность была совершенно не в его духе.
— Мой дорогой Куртье! — сказал он. — Измена — это все-го лишь вопрос времени.
Париж, декабрь 1792 года
На календаре было 11 декабря, тот самый день, на который был назначен суд над королем Людовиком XVI по обвинению в государственной измене.
Клуб якобинцев уже закрылся, когда Жак Луи Давид вошел в парадную дверь. Другие, кто так же, как он, опоздал на слушание дела, пристроились позади него. Некоторые хлопали Давида по плечу. Он улавливал обрывки разговоров. Дамы в ложах пили ликеры, разносчики продавали в зале Конвента лед, любовницы герцога Орлеанского шептались и хихикали, прикрываясь кружевными веерами. Король притворялся, что впервые видит письма, которые
Давид шел по выложенному плитками полу монастыря, в котором якобинцы проводили свои собрания. Внезапно кто-то тронул его за рукав. Он обернулся и встретился взглядом с Максимилианом Робеспьером. Зеленые глаза Робеспьера
горели холодным огнем. Волосы его были тщательно напудрены, на плечах ладно сидел всегдашний серебристо-серый сюртук с высоким воротником. Правда, лицо Робеспьера казалось бледнее, чем в прошлую их встречу с Давидом, и, пожалуй, суровей. Максимилиан кивнул художнику, затем вынул из кармана коробочку с пастилками, открыл ее, взял одну пастилку и протянул коробочку Давиду.
— Мой дорогой друг, последние месяцы вас не было видно, — сказал он. — Я слышал, вы работали над картиной «Клятва в зале для игры в мяч». Знаю, вы великолепный художник, но не следует исчезать так надолго. Революция нуждается в вас.
В такой манере Робеспьер обычно давал понять, что для революционера больше небезопасно уклоняться от активной деятельности. Это могло быть расценено как отсутствие интереса.
— Конечно, я слышал о судьбе вашей воспитанницы в тюрьме Аббатской обители, — добавил Максимилиан. — Разрешите выразить вам глубокие соболезнования, хотя они и запоздали. Вы, должно быть, знаете, что жирондисты обвинили Марата на глазах у всего Собрания. Когда они стали кричать, требуя наказать его, он поднялся на трибуну, достал пистолет и приставил дуло к виску. Отвратительное представление, но оно купило Марату жизнь. Может, и королю стоит последовать его примеру?
— Вы думаете, Конвент проголосует за смертную казнь для короля? — спросил Давид, стараясь увести разговор от болезненной для него темы — смерти Валентины, которую он безуспешно пытался забыть в течение долгих месяцев.
— Живой король — опасный король! — сказал Робеспьер. — Хотя я и не сторонник крайних мер, но ведь его корреспонденция совершенно однозначно подтверждает его вину в государственной измене. Если в случае с вашим другом Талейраном еще могли быть какие-то сомнения… Теперь-то вы видите, что мои предсказания относительно Талейрана сбылись.
— Дантон прислал мне записку, требуя, чтобы я присутствовал сегодня на собрании, — произнес Давид. — Похоже, есть сомнения относительно того, стоит ли решать судьбу короля всеобщим голосованием.
— Именно поэтому мы и встретились, — заметил Робеспьер. — Жирондисты скрепя сердце поддерживают идею о голосовании. Однако боюсь, если мы позволим всем этим провинциалам голосовать, то со временем снова скатимся к монархии. К слову о жирондистах: мне хотелось бы познакомить вас с молодым англичанином, приехавшим к нам, другом поэта Андре Шенье. Я пригласил его на этот вечер, так что его романтические иллюзии могут исчезнуть, когда он увидит левое крыло в действии!