Ворон
Шрифт:
«Румяные» же, вспомнив правило — как надо поступать с заключенными в случае неповиновения; раскрывали клетки, вытаскивали эльфов, и начинали лежащих бить ногами. Тогда то Барахир и увидел, что эльфы эти связаны так же, как и он, что все они страшно измождены — уж, видно, их много дней совсем не кормили. И они уже были избиты — их рванье было пропитано кровью, и именно потому светились — ведь, кровь то у эльфов светится.
Били эльфов! Эльфов!!! Этих священных для Барахира созданий! Этих, излучающих свет — каждого из которых юноша любил, как старшего, мудрого брата своего, или же, как сестру. Юноша дрожал от натуги, пытаясь разодрать свои путы — содрал кожу у запястий, и чувствовал, как течет там теперь теплая
Все слабели голоса избиваемых, и, наконец, замолкали совсем, тогда их, покрытых светом, забрасывали обратно в клети. Но некоторые еще находили силы — пели — и голоса их все большей силой полнились:
— В темнице, в боли и тоске, Ты вспомни: где-то вдалеке, Все так же светится мэллорн, Все так же мягок шелест волн. И парус белых кораблей, Под светом все белей, белей…И вот один из «румяных» не выдержал — испугался, того что несмотря ни на что, пение все возрастало; почувствовал тоже, что темница может рухнуть. Тогда он побежал прочь. Иные тоже не выдерживали — их охватила паника, и они бросали то страшное, чем занимались, и тяжело дыша убегали.
Главный же из них вопил:
— Хотите чтобы вас, негодяи, завтра четвертовали?!! НЕТ?!! Тогда остановитесь! Кто их будет убирать! Они же расползутся!
Вернулось только трое — и эти всем видом своим показывали, что они настоящие герои. Видно было, как гордятся они своим «отважным» поступком, и уже представляют, как будут хвастаться дружкам, женушкам, да детям…
Они хватали почти бесчувственные тела связанных, избитых эльфов, и забрасывали их в клети — в этом то и заключался их подвиг.
Потом главный проверил все замки, и поскорее пошел вместе с «героями» прочь. Из мрака раздался его нервный вопль:
— Вам всем языке отрежут перед четвертованием! Да, не сможете больше петь свои мерзкие песни! Завтра вас всех четвертуют!
Но эльфы, словно и не слышали его — те, кто мог еще петь — пели; и, теперь, торжественным было их пение:
— Последняя песня восстанет из мглы, Как лучик надежды — слова те светлы. Прощай мир любимый, прощай дорогой, И память за море возьмем мы с собой. Прощайте поляны, леса и ручьи, Вы были все с нами, а стали ничьи. Прощайте рассветы, и радужный скат, Прощай, нам неведомый, милый наш брат…Барахир вжался в решетку, протиснул даже часть лица, верил, что эльфы сейчас обратят на него внимание, скажут слова, которые предадут ему еще больше сил. А эльфы поглощены были заботою о своих избитых друзьях, близких — они притягивали их ближе к огражденьям (клетки то стояли вплотную) — проводили по ним руками, шептали слова, похожие на светлокрылых бабочек; и озаренные кровью лики тех эльфов становились спокойными, блаженными, погружались они в целебные грезы.
И несмотря на то, что предстояла всем им уже через несколько часов страшная казнь, совсем не было страшно — напротив, мысли все текли светлые, как прозрачная глубина хрустальных ручьев; и, стоило только закрыть глаза, как представлялся высокий и пышный, заполненный птицами лес.
Тут чья-то широкая ладонь легла Барахиру на лицо. Он сразу понял — это не Маэглин! Ладонь была жесткая как камень, и из под этой тверди исходил жар. На ухо зашептал ему жарким дыханьем, старческий голос — и была-то в этом
— Не бойся, я не чудовище. Хотя… лицом теперь, наверное, и на чудовище похож… Но я помогу тебе…
Барахир почувствовал, что путы спадают с его тела, и тут же развернулся, пытаясь разглядеть своего освободителя, однако виделся только расплывчатый, неясный контур.
— Кто вы? — спросил Барахир.
Старец вздохнул, и в это время туманную вуалью полетел шепот — такой печальный, что слезы выступили из очей юноши:
— Прощай, милый брат, Эллиан. Твой дух уже стал свободным…
Барахир обернулся, и увидел, что те эльфы, которые еще могли, склонили головы, и ярким звездопадом падали их слезы. Они плакали по молодому эльфу, который не выдержал голода, и побоев — тело его, оставленное духом, лежало, окруженное светлой аурой; и лик его сиял и веял теплом, каким веют цветы и травы в ночи, храня память об оставившем их Солнце.
И эльфы пели на родном своем языке; и уже потом, разговаривая со старцем, Барахир попросил у него те строки перевести. Старец перевел, сказав при этом, что перевод с эльфийского сотканного из света звезд языка, на язык земной, человеческий — дело не благодатное, ибо не дает оно представления об истиной красе тех песен, но лишь отблеском в воде замутненной смутно пробегает:
— Когда последние темные листья, На ветках в печали шуршат, Холодные строки, во власти наитья, Из губ моих бледных летят: «Вот солнце из туч прорывается светом, Коснулось холодной земли… И я вспоминаю, как давним уж летом, Мы вместе со смехом здесь шли. И так это явно, в недолгом сиянье, Что имя твое я шепчу. Последние листья падут в увядание — Тебя я увидеть хочу».Эльфы еще говорили, прощаясь со своим другом, и голоса их тоже были похожи на пенье.
И тогда Барахир вскочил на ноги, метнулся к решетке, вцепился в нее — со всех сил дернул — решетка слабо дрогнула — уж она-то была скована с усердием.
— Оставь. — молвил старец, когда Барахир, с рычаньем, дернул ее еще раз. — Если бы это было так легко, так, думаешь, хоть один из пленников здесь остался? Ну а свобода — она в каждом, кто борется за нее живет. Иного-то и на поля, да в леса весенние выведи, а он будет, как в темнице томится своими желаньями — золотом ли иль еще чем. А иной, истинно мудрый, и в темнице будет чувствовать себя свободным. Ибо скажи, какие стены, кроме возводимых нашей глупостью, да слабостью могут остановить свободный творческий дух? Что может остановить мечты? Ведь, и среди стен слагают песни звездному небу, ведь и в разлуке посвящают стихи возлюбленной — а, значит, дух-то в это время свободный, со звездами, да в любви. И все что могут эти несчастные палачи — ограничивать передвижения наших тел…
Пока старец говорил, Барахир успокоился. Он повернулся и старался разглядеть лик говорившего. Слишком мало было света, и виделись только выступы, слишком корявые, чтобы принадлежать человеческому лицу.
— Расскажите про себя. — попросил он трепетным голосом, волнуясь.
— Ну что ж — почему бы и не рассказать? Быть может, описание моей жизни, которая нерасторжимо с этим городом связана, покажется тебе занимательной, а то и поучительной…
— Город в которой вам не посчастливилось попасть, был основан три столетия назад, неким Урадом, о котором в нынешней истории больше вымысла, чем правды..