Волшебные подплечники
Шрифт:
– Хлое, – спросила Соланж, – почему твой роман остался не написан? Ты сама из него ушла?
– Таков был мой тогдашний выбор, а жалею ли я – это вопрос моей совести, и делить его с тобой я не буду.
– Я не жалею, – сказала Соланж. – Если бы ты осталась там, то не была бы здесь. Что бы там ни было. А твой Творец… ну, он сам виноват, что тебе с ним было плохо!
– Спасибо, – серьезно ответила Хлое. – Помимо прочих неудобств, от нее происходящих, совесть время от времени требует отпущения грехов.
– Ты
В комнате Септима было темно, шторы на окне во всю стену раздернуты, в свете прожектора падали крупные снежинки.
– Сам, – сказал Люциус. – Я присяду?
Септим пожал плечами, сам он стоял у окна и смотрел на снег и вниз, на парк Дома Шиповник. Одет как джентльмен на отдыхе: в кашемировый джемпер серого цвета и брючки-гольф. Только одно послабление в его домашнем костюме: без галстука. Найдя себе занятие во внешнем мире, Люциус уже знал, что верность дресс-коду – это причина потешаться над нашим братом-эльфом. К тому же он был Младшим Дома совсем недавно и помнил это время слишком хорошо. Нет никого, кто понял бы Септима лучше него, но убедить в этом Септима едва ли будет просто.
– Свою индивидуальность надо защищать, – сказал Люциус, опускаясь на низкий диван.
– Каким образом? – в голосе мальчишки послышалось презрение. – Ты получил свободу…
– …относительную!
– …потому что у них появился я, и они в меня вложились. Это дурацкое предсказание, почему я должен быть его рабом?
– И более того, – Люциус постарался, чтобы маленький кузен уловил ехидство в его голосе, – почему ты решил, что оно твое? Довольно много детей родилось с тобой примерно в одно время. Та же Соланж Бедфорд…
Септим у окна окаменел, обняв себя за локти.
– Я бы поверил, знаешь ли, если бы мне сказали, что это она. В ней столько энергии! Но отцу было выгодно и полезно считать что это я… Он уже так много об этом сказал, и многие слышали. Он никогда не признает Соланж, это будет ударом для его гордости и планов.
– А сам ты хочешь, чтобы это был ты? В конце концов, от твоего желания многое зависит.
Герои, такие, каким хотел видеть Септима отец, не читают книг. Зачем им тратить время и силы на тысячи чужих жизней, на истории чужих побед? Герои творят собственную жизнь, и вокруг них наматывается пряжа тех, кто вовлечен в их круг. Сами они не наматываются.
– Единица я или ноль?
– Не все так однозначно, между этими двумя еще всяких дробей бесчисленно. Пусть ты уверен, что ты не то, чем считает тебя Гракх Шиповник, но никто не сказал, что ты не что-то иное. Может, быть чем-то иным тебя устроило бы больше?
– Чем?
– Мы говорим об индивидуальности, не так ли? Тебе и выбирать.
– Мне не позволят. Чем больше на тебя взвалено – обязанностей или надежд, неважно! – тем меньше у тебя свободы воли.
– Капля камень точит.
– Такие камни? – Септим рукой показал на неприступную стену, превращавшую Шиповник в крепость.
Комната его в башне была выше стены, но все равно в любых глазах та символизировала замкнутость
– Я не раб сигареты, – сказал из темноты старший кузен, – но иногда жалею, что в Шиповнике нельзя курить. В моей жизни есть кое-кто, потерять кого немыслимо. Шиповники не в курсе. Если бы это случилось – я не хочу об этом думать – мне пришлось бы начинать заново, с нуля, все. Учиться жить заново, потому что мой мир рухнет. Ты не знаешь Альбина Мяту? Он однажды потерял всех, и я заметил, что он не стремится кого-либо обретать. Так и не восстановился. Как ты собираешься это разруливать для себя?
– Соланж ходила в библиотеку до меня и без меня. Снова одна походит, ну или кого-нибудь приведет.
– То, что было до никогда не становится таковым же после. Чиненое – не новое, отношений это тоже касается. Я не думаю, что она ничего не заметила, и для нее ничто не изменилось.
– Ты ведь бываешь у них, да?
– Я работаю с ее отцом. Но, сам понимаешь, поговорить мне удобнее с тобой, и остается надеяться, что найдется кто-то, способный правильно поговорить с ней.
– У меня есть идея, – сказал Септим и слегка улыбнулся тьме, выжидающей с интонацией его кузена. – Нет, пока не скажу. Это… в рамках моей индивидуальности, да.
Едва ли это то, чего ожидал его отец. Тем больше интереса попробовать.
Разговор по душам был окончен, Люциус понял это и тьма опустела. Септим безошибочно понял, что остался один. Плечи его школьного джемпера были подбиты пухом, непосвященные сочли бы – лебяжьим: Хлое сказала, что на самом деле он от крылатой лошади. Из букв. Из слов. Из чужих стихов, от которых между лопатками прорезаются крылья. Кажется, пришло время в это поверить.
Из малого количества букв можно составить любое слово, из слов получаются истории. Буквы он способен писать и сам, одну за другой. Он представил себе веснушчатый нос Соланж Бедфорд, разноцветные полоски на ее гетрах, как она говорит, как двигается. Ему хотелось, чтобы она была рядом, и он готов был сделать для этого все, что от него зависело. Он полагал, что к этому готов. Чернильные потеки на стене позади девочки слились в изящную фигуру Хлое, то ли бывшую здесь, то ли проступающую сквозь побелку.
«Дверь в стене, прежде казавшейся монолитом, отворяется, и рыжая девчонка сбегает по двум ступенькам, бросив на прощание: «До завтра!»
11.11.2009