Волшебная калебаса

Сколько бы ни просили старого Муссу рассказать сказку, он и рта не раскроет до захода солнца.

В черной стране сказки рассказывают только по ночам. Сказки рождаются из холодного мерцания ночных звезд, искр костров и таинственных ночных звуков. С рассветом, когда искры

неприметно теряют ночную яркость и над головой меркнет созвездие Центавра, сказки прячутся в остывшую золу, в густые кроны манговых деревьев и тают вместе с прохладным ночным сумраком.

Мусса — старый рыбак из племени бозо. У него сильные и грубые руки, нежное сердце и черное сухое лицо. В складках кожи прячутся темные добрые глаза. Они будто искры ночного костра — теплые и яркие.

Давно не плавает по Нигеру Мусса. Он стар. Но когда рыбацкие длинноносые пироги уплывают в предрассветный сумрак, Мусса стоит на берегу. Толстые губы его шевелятся, призывая ветер, солнце и звезды помогать рыбакам.

В сумерки в деревне разгорается костер. Мусса подсаживается к нему, чтобы выбрать уголек пожарче и раскурить длинную эбеновую трубку. Но он не успевает насладиться терпким дымом самосада — его окружают дети. И конечно, требуют сказку.

Мусса откладывает в сторону трубку и кладет сухую руку на плечо своего любимца Мамаду. Черное лицо малыша сливается с ночной тьмой, но светятся голубые белки больших черных глаз.

Мерцают в синей вышине звезды. Летят в бархатную темень искры костра, на долю секунды освещая счастливые ребячьи лица. Сейчас старый Мусса начнет свои сказки. Сейчас… Пришло время для них.

Но близится период дождей, и Мусса все скупее рассказывает свои были и небылицы. Даже его любимец Мамаду не может упросить старика рассказать больше трех сказок.

— Большие дожди скоро придут в саванну.

Раньше темнеть начнет. Что делать в хижинах будем, если сказок не хватит?

— Придумаем что-нибудь, — утешает старика Мамаду.

Мусса перебирает жесткие кудрявые волосы Мамаду и рассказывает только три сказки.

Я тоже часто слушаю сказки старого Муссы. И когда мне случается заметить в саванне африканского зайца или крошечную пальмовую мышь, я улыбаюсь им, как старым знакомым.

А недавно я увидел огнецвет. Я поздоровался с ним — ведь я хорошо знаю его историю из сказки Муссы. Может быть, саванный ветер прятался в кроне и шептался с листьями, но я подумал, что дерево отвечает мне. Я рассказал о своей встрече Муссе.

— О! Ты уже понимаешь язык саванны, — улыбнулся старик.

А я подумал: его поймет всякий, кто услышит твои сказки, старый Мусса.

Растет

на африканской земле дерево с гроздьями оранжево-красных цветов, похожих на языки пламени. Цветы вздрагивают от дыхания саванного ветра, и кажется, будто пламя охватывает дерево. Потому и назвали его огнецветом.

Старые люди говорят, что не всегда огнецвет был таким. Давно-давно на дереве росли только мелкие сухие листья, да острые колючки. И не было тогда у него никакого имени.

Птицы облетали колючее дерево. В редкой кроне трудно спрятать гнездо с птенцами. Люди вспоминали о нем, когда искали хворост и рубили ветки для костра.

Дерево росло в стороне. Другие деревья отступили и отвернулись от него. Кусты и цветы засыхали вблизи колючего дерева. И звери обходили его стороной.

Лишь один саванный ветер навещал одинокое печальное дерево. Тогда свернувшиеся от зноя и тоски жесткие листья расправлялись и, словно ладони, тянулись к ветру.

«Разве оно виновато, что выросло колючим и без цветов?» — думал ветер, всякий раз замедляя бег перед отверженным деревом. И однажды придумал, как ему помочь.

— Эй, ветры! Ко мне! — позвал он своих братьев из далеких земель.

Ветры вмиг слетелись в саванну. Африканский ветер рассказал им о печальном дереве и попросил помочь: пусть каждый из них принесет в Африку самые необычные цветы своей земли.

Скоро ветры нанесли в саванну огромную копну душистых цветов и трав. Алели степные маки. Покачивались на высоких тонких ножках бледные нарциссы. Словно утренняя дымка над Нигером, распускался цветок любви маа. И выше всех протянул холодные белые стрелы спокойный лотос.

— Нет-нет, — вздохнул саванный ветер. — Я уже видел эти цветы, когда залетал в чужие страны. Они не подходят моему дереву — очень нарядные, слишком известные. Мое дерево долго страдало от одиночества и презрения. Оно достойно самых теплых, самых удивительных цветов, какие только растут на земле.

— Тогда ищи-ка ты, братец, сам! — обиделись ветры и разлетелись.

И ветер искал. Он летал и летал над саванной, над тропическим лесом, над Великой рекой. Он хмурился и вздыхал, разглядывая землю. От неудачи у ветра стал портиться характер: из теплого и покладистого он превратился в холодного ворчуна.

И вдруг ветер увидел пожар в саванне. Горели сухие высокие травы, безжизненные кусты, умертвленные африканским солнцем деревья. Узкие языки розово-желтого пламени, казалось, достигали неба.

— Вот цветы для моего дерева! — воскликнул ветер. — Таких ни у кого нет.

Он подхватил огненные языки и помчался к дереву. Он разбросал их по редким колючим веткам, а потом долго наблюдал, как огненные языки, замирая, превращались в оранжевые цветы.

— Какое ты красивое! Теперь уж никто не отвернется от тебя. Теперь ты будешь счастливым!

Ветер, очень довольный, полетел по своим делам. Он больше не хмурился и не ворчал попусту. Он часто заглядывал в глиняные и соломенные хижины, оставляя там нежный аромат, которым напитали его огненные цветы. Ветер был в хорошем настроении: ведь это он сделал дерево счастливым! Утром, залетев на минутку к своему другу, ветер не узнал дерево. Раскрывшиеся пылающие цветы покрыли все ветки. Листья стали широкими и гладкими. Ветру показалось, будто в саванне поселилось солнце.

— Огнецвет… — прошептал удивленный такой красотой ветер.