Чтение онлайн

Я смахнул сообщение и провалился в сон.

По прямой от моего дома до офиса – не больше километра. Проблема в том, что пройти насквозь пешком это расстояние невозможно – мешают широкополосное шоссе и несколько веток монорельса. Ближайшие пешеходные переходы через них находятся в часе неспешной ходьбы в одну сторону и в полутора – в другую.

Вот и

получается, что, даже видя из окна дома краешек своего офисного здания, так просто я в свой кабинет не попаду. Чтобы добраться, я сажусь в длинный «драгон» семьдесят восьмого года, завожу древний газовый двигатель, придушенный двумя катализаторами, и еду полчаса по пробкам через три гигантские развязки.

И при этом наблюдаю экраны с социальной рекламой, в которой нет-нет да и мелькнет фото нашей семьи со мной девятилетним, мужественным отцом и женственной матерью или дедом Витей, отцом отца, которого зарезали незадолго до моего рождения – а ведь он должен был стать президентом дистрикта, причем величайшим, судя по статьям в мужской «Вики»!

Тридцать минут дороги привычным маршрутом – и я на месте.

Это обычно.

Но сегодня я обнаружил, что одна из развязок перекрыта по непонятной причине и работники в полосатых жилетках направляют в объезд.

В сторону Нижнего города, вдаль от центра, к женскому анклаву, вечным трущобам, которые каждый новый мэр обещает снести и отстроить заново, но до дела никогда не доходит.

За восемь лет моего автомобильного стажа я изучил эти места довольно неплохо, поэтому не стал толкаться со всеми в сторону кольца, а съехал под мост, к гаражам. Там, чуть дальше, еще лет двадцать назад ушлые контрабандисты прорыли тоннель к таможенным складам, через несколько лет тоннель нашли, но не засыпали, а облагородили асфальтом: по местной легенде, эта дыра сокращала путь начальнику милиции от работы до дома в два раза.

Учитывая, что третий зам начальника милиции – мой отец, а сам начальник – мой двоюродный дед, я точно знаю, что это не так. И еще точнее – что узаконивал тоннель тоже дед, продираясь сквозь недра бюрократии – не только мужской и привычной, но и женской, так как со стороны гаражей земля принадлежала анклаву.

Здесь тоже толкались, причем в отличие от развязок, где ездили преимущественно мужские, приземистые автомобили, внизу было полно и женских – высоких джипов и минивэнов.

Я спокойно стоял в короткой, двигающейся пробке, когда справа из бокового проезда на приличной скорости выскочила юркая «ведунья» и с визгом тормозов и заносом впечаталась в бок моей машины, ровно за водительской дверцей.

Едущие сзади спокойно перестроились левее, объезжая нас. Я вылез из машины, подошел к виновнице аварии – она сидела, не двигаясь, старательно отворачиваясь от меня.

– Добрый день, – сказал я, вежливо ускорив речь. – Если он, конечно, добрый.

Дама в машине была из низшего класса. То есть все мы помним слова уважаемого президента, многократно обмусоленные журналистами и политологами, – чего греха таить, в числе таких комментаторов был и я, – о том, что нам надо развивать средний класс, о том, что он растет очень

быстрыми темпами, и о том, что именно на него надо опираться в деле ухода от нашей животной натуры.

Но в конечном итоге ведь нет никакого «среднего класса». Есть класс высший: статные и хрупкие женщины и атлетически сложенные мужчины. И есть все остальные: приземистые, коренастые мужчины и под стать им – женщины, которые лишь чуть выше их.

Можно считать и по-другому: например, мой ныне покойный дядя Сёма был не особенно изящным – и тогда получится, что те, кто учится, живет и работает в смешанных командах, где есть и мужчины, и женщины, – это элита. А остальные, кто сталкивается с противоположным полом очень редко – и я не только про анклавы и коммуны, – это низший класс.

Да, все эти современные идеи, «горизонтальные семьи», когда женятся между собой не люди, а небольшие коммуны с анклавами, все эти «приходящие браки» и прочие промежуточные идеи о том, как скрестить волка с овцой, – они не работают.

– ЗадницаЗадницаЗадницаЗадница, – «высокой», чуть ли не ультразвуковой женской скороговоркой, на грани моего восприятия, зачастила дама.

– Я вызываю дорожную милицию, – сказал я, еще более ускорив свою речь. – Вы можете сделать то же самое, позвонив в отряд самообороны.

Формально правила едины для всех участников движения, и не важно, чей инспектор оформляет происшествие – из женской самообороны или из мужской милиции.

Но в реальности как-то так получается, что если оформляла женщина, то процент виновных мужчин автоматически выше, а если инспектором был мужчина – то совсем наоборот. И поэтому неформально – но очень настойчиво – рекомендовалось, чтобы в случае смешанных происшествий звонок делался сразу в обе структуры.

– Мне нельзя, – неожиданно четко, медленно, практически на «низкой», мужской речи сказала дама и пристально посмотрела на меня. Стало ясно, что никакая она не «дама», а вполне еще молодая девчонка, лет двадцати, ну, может, чуть старше. – У меня баллы.

Это отдельная история. Большинство мужчин и женщин просто не задумываются о том, как живут наши соседи по «историческому симбиозу» в формулировке любимого президента нашего дистрикта.

Большинство мужчин месяцами не видят женщин вблизи – и наоборот. А даже если видят, стараются не общаться. Потому что это как минимум сложно. Хотя язык у нас практически один, с небольшими нюансами, то, что женщины говорят заметно выше и быстрее, а мужчины – ниже и медленнее, делает общение – если выразиться очень мягко – некомфортным.

Но даже это – мелочь по сравнению с тем, что у нас разное понимание таких вещей, как «вина», «долг», «обязательство». И тут уж сколько ни выпускай господин президент указов и исторических справок, сколь часто ни говори о том, как сильно мы продвинулись за последние годы «в деле понимания друг друга» и «улучшения качества совместного проживания», – а все равно будет сложно.

И если ты получал права на управление автомобилем в милиции, то можешь нарушать сколько угодно, в пределах разумного – при условии, что платишь штрафы, страховку и так далее.