Чтение онлайн

– Психическая доминанта! – облек Костя в формулу рассуждения Максима Петровича. – В отношении несущественных мелочей это, безусловно, верно, сознание их не закрепляет отчетливо, но когда встречаешь в полночь на улице человека, выпрыгнувшего из окна, согласитесь, это совсем не мелочь – положение оконной створки. Затем Келелейкин и подходил к окну – чтобы проверить. Стало быть, это был его вполне сознательный акт, с нацеленным вниманием. Что другое – допускаю, он мог потом запамятовать, попутать, но только не это: тянул он за раму или не

тянул?

– А ведь спутал же! – подхватил Максим Петрович. – Врать, намеренно менять показания причин у него нет, в деле Мязина он лицо постороннее, случайное, ни к чему не причастное. Чем же еще, как только несовершенством памяти и восприятия, объясняются два его различных показания?

– Может быть, вы и правы, – согласился Костя, сдаваясь. – Но что тогда получается, если принять ваше мнение? Кто там лазил к Мязину, от чьей руки он погиб – мне это все равно. Свое дело я завершил: требовалось найти Леснянского – Леснянский найден, опознан, установлена подлинная личность, прятавшаяся за этой фамилией… Но Витька! Опять, значит, ему рыть и копать, а копать уже нечего, сплошная пустота…

– Так ли уж пустота? – усмехнулся Максим Петрович. – Материализм говорит другое: пустоты нет. Кажется только, что пустота. Вот, например, межпланетное пространство… А все равно там какие-то атомы плавают, частицы… Кометы летают, астероиды. Икар, например, летит…

Костя так и покатился со смеху.

– Ага, так вот почему все мои журналы в корешках перегнуты! Астероиды! Икар! Экий же вы эрудит стали, Максим Петрович!

– Ну, эрудит не эрудит, а кое на чем я тебя теперь и посадить могу. Например…

Посадил бы Максим Петрович Костю или не посадил – осталось невыясненным; беседу их прервал звонок.

– Извалова! – сказал Максим Петрович, морщась. – Отвечай ты, ну ее к шутам!

– Константин Андреич? – пророкотал в трубке фальшиво-любезный голосок Изваловой. – А товарищ Щетинин с вами? Я хочу ему кое-что сказать…

С кислой миной, как человек, не ожидающий ничего доброго, Максим Петрович приложил трубку к уху.

– Евгения Васильевна, – тоном увещевания сказал он, послушав с полминуты. – Вы же знаете, это был единственный номер, да и то забронированный…

Трубка заверещала, точно в ней сидела дюжина сверчков.

– Поверьте мне, выйдут только напрасные хлопоты. Администратор при вас же сказал: свободных мест нет и до субботы не ожидается… Ну что ж, что ходят, что вода шумит. Вам же здесь не месяц жить, всего-навсего день-два. Потерпите уж как-нибудь… Товарищ Баранников? Да и товарищ Баранников, уверен, не сможет вам помочь – других-то мест действительно нет! Ну, хорошо, хорошо, я позвоню ему. И директору позвоню, хорошо… Нет, больше не звоните. Если что-нибудь получится, я сам вам позвоню…

– Чертова баба! – сказал Максим Петрович, кладя трубку. – Комната ей не нравится, видишь ли… Туалет рядом, много, говорит, ходят мимо, слышно, как за стеной воду сливают. Я, говорит, тут не по своей

воле, вы меня сюда привезли, вы и обязаны устроить со всеми удобствами! Ты подумай, есть у нее что-нибудь в голове, а? Не по своей воле! А мы-то из-за кого, по чьей воле здесь, дуреха несчастная!..

– Что же вы намерены делать? – опросил Костя с закравшейся тоской, зная, что Извалова не отстанет. – Просить директора гостиницы?

– Еще чего! – возмущенно ответил Максим Петрович.

– Но она станет опять звонить. Чего доброго, сама явится… Гостиница-то вон, в окно видать…

– Пускай. А мы сейчас уйдем. Тебе в прокуратуру надо, а я погуляю… Марье Федоровне телеграмму отобью, чтобы не беспокоилась. И, кстати, по дороге ты мне дом покажешь, где это все случилось. Интересно все-таки взглянуть…

Максиму Петровичу все было любопытно в этом городке – и уцелевшие еще на многих улицах дощатые тротуары, и обилие бревенчатых домов со старинными, хитро, затейливо вырезанными деревянными кружевами подзоров, наличников, карнизов, и чокающий, какой-то словно вопрошающий говорок местных жителей. Он шел, беспрестанно замедляя шаг, останавливаясь, расспрашивая Костю о том о сем. На здоровье Максим Петрович последнее время не жаловался, неожиданная прогулка из благословенных Подлипок через всю Россию в далекий Кугуш-Кабан встряхнула и развлекла его, настроение было отличное.

Запутанное и вздорное дело с проходимцем и жуликом Леснянским-Мухаметжановым… или как там его, закончено успешно, и это тоже радовало. Какие-нибудь еще два-три дня для выполнения всяческих формальностей с найденными в засаленной подушке деньгами, с передачей Изваловой похищенных у нее девяти тысяч – и можно возвращаться домой. И снова поплывут под самолетом похожие на снежную пустыню облака, в разрывах засинеют родные перелески, пыльным золотом сверкнут заколосившиеся хлеба черноземных полей, и он, Максим Петрович, ступит на порог своего чистенького уютного домика, услышит знакомую-перезнакомую ласковую воркотню милейшей Марьи Федоровны, с удовольствием войдет в привычную колею служебных и домашних дел.

Настроение еще улучшилось после того, как в магазине «Оптика» Максим Петрович приобрел нужные ему очки в великолепной золотой, «академической», как он выразился, оправе,

– Ведь это что! – как младенец радовался он, разглядывая покупку. – Год цельный искал эти самые плюс четыре! В области все аптеки обегал, в Москве заказывал – нету и нету… А тут, в Кугуш-Кабане, – пожалуйста, будьте любезны!

Он примеривал франтовские очки, глядясь, словно в зеркало, в стекло магазинной витрины, где среди живописно раскиданных оправ и очковых футляров покоился надменно взирающий на мир огромный, величиною с чайное блюдце, рекламный муляж человеческого глаза.