Чтение онлайн

С другого конца телефона раздается еще один сухой смех. — Скромная лондонская квартирка его отца.

— Его отца, — шепчу я.

— Тебе, наверное, стоит поторопиться и позвать его, — говорит Лука с мрачным весельем в голосе. — Его отец — та еще дрянь.

— Пришли мне адрес.

— Хм… очень хорошо. Но передай Каву, что он должен мне еще одну услугу. О, и скажи ему, что ему лучше убрать мою машину. Он оставил ее припаркованной на двойной красной линии, а я ненавижу иметь дело с мелочной бюрократической тиранией лондонских блюстителей порядка. Если он еще жив, конечно. Если же Кав мертв, что ж…

на этом, пожалуй, закончим.

И с томным вздохом он повесил трубку.

Когда мы добираемся до Белгравии, снег падает быстро и густо. Плотное белое одеяло покрывает тротуары, красные почтовые ящики, ящики на деревьях. Машина отца проносится сквозь кружащиеся сугробы снежинок. Мы сидим в тишине, слишком напряженные, чтобы говорить, но все это время отец держит мою руку в своей.

В моем сознании нет места ничему, кроме воспоминаний о Якове, когда он вернулся домой после пропажи. Его лицо — распухшее месиво из багровых синяков, один глаз едва виден сквозь кровоподтеки, кожа натянута и блестит там, где она была залита кровью. Его тело, рваные раны на спине, словно его били кнутом.

Если так он выглядел в последний раз, когда видел отца, то как он будет выглядеть сейчас?

Почему этот человек так ненавидит Якова? Якова, вся жизнь которого, кажется, прошла в служении ему? Как он может так ненавидеть собственного сына, как он может причинять ему боль?

И как далеко он может зайти?

Отец сжимает мои пальцы, и я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. В моей шее пульсирует боль, а горло болит так, словно я заболела самым страшным гриппом в своей жизни. Все тело болит, и я понимаю, что меня трясет.

Но не от боли.

— Все будет хорошо, — говорит мой отец. Его голос тихий, но решительный. Его брови нарисованы, челюсть сжата. — Захара. Все будет хорошо.

— Откуда ты знаешь? — спрашиваю я.

Мой голос сейчас едва превышает шепот, как будто ему едва хватает сил пройти через мое больное горло.

— Потому что я неоднократно встречался с молодым мистером Кавински. И он всегда производил на меня впечатление молодого человека, способного позаботиться о себе. О себе и о других. Сильный человек, хороший человек. — Уголок его рта слегка приподнимается, упираясь в бороду. — Такой молодой человек, которого я с гордостью могу назвать своим сыном.

— Папа, — говорю я, и хотя я хотела сказать это с упреком, боль в моем сердце настолько остра, что мой голос ломается пополам. На глаза наворачиваются слезы, горячие и слепящие. Я смаргиваю их и вытираю глаза. — Не заставляй меня плакать. Я должна быть сильной.

Я должна быть сильной ради него.

Он будет сильным для меня.

Машина останавливается, и я распахиваю дверь, прежде чем водитель успевает отстегнуть ремень безопасности. Отец зовет меня за собой, но я уже бегу, топая ногами по свежевыпавшему снегу. Улица пуста и призрачно бела.

— Яков! — зову я, пробивая голос сквозь боль хриплым криком. —

Яков!

Я чувствую его присутствие раньше, чем успеваю заметить. Не знаю, как. Но я чувствую что-то — тепло, тягу, — что заставляет меня повернуться. Темная фигура пробирается сквозь снег. Яков.

Его большое тело складывается само собой. Его длинные ноги подгибаются, и он спотыкается на снегу. Я выкрикиваю его имя и бегу. Он поднимает голову, его темные глаза находят мои, и в них появляется выражение, похожее на далекое удивление.

Облегчение проникает в меня, как вода, прорвавшая плотину. Оно почти сбивает меня с ног, но я продолжаю идти.

— Яков!

Я настигаю его как раз в тот момент, когда он наклоняется вперед. Из моей груди вырывается вздох, и я выбрасываю руки, чтобы поймать его. Он рушится, и мы оба падаем на снег.

От него пахнет потом, дымом и кровью. Он лежит совершенно неподвижно, и я сжимаю руки, прижимая его к себе так крепко, как только могу, как будто пытаюсь втянуть его в свою грудную клетку и проглотить в самое сердце.

Я держу его так, словно больше никогда не смогу отпустить.

Яков

Мне снится сон, и во сне я вижу мертвую женщину из озера.

Только на этот раз она не мертва. Она стоит в травяном поле, одетая в старое платье и мягкий кардиган поверх него. Ее руки не тянутся ко мне. Они покоятся на ее руках, испещренных венами. Ее лицо морщинистое и строгое.

— Ты сделал свой выбор, мальчик, — говорит она.

— Мне жаль, — говорю я ей.

Только говорю не я.

Это тощий одиннадцатилетний мальчик с темными волосами и острыми черными глазами. Мальчик, который предпочитает бегать, а не драться, мальчик, который мечтает заработать достаточно денег, чтобы купить своей сестре набор акварельных красок.

— Не извиняйся, — говорит она. — Мы сами делаем свой выбор. Когда-то я сделала свой. Теперь ты сделал свой. — Она вздыхает и машет рукой. — Ба, из тебя получился бы плохой товарищ по смерти, парень. Вся эта кровь в твоих жилах, вся эта страсть в твоем сердце, все это отчаяние от жизни. Ты слишком жаждешь смерти.

А потом она смеется и говорит: "Holodnyy volk syl?nee chem sitya sobaka."

И тут я просыпаюсь.

Первое, что я замечаю, — это непрерывный писк больничного оборудования. Я прогоняю темноту сна. Она исчезает, унося с собой смеющееся лицо старушки.

Появляется комната. Больничная палата с белыми стенами, белым светом, вазой с цветами, голубым одеялом, капельницей.

А потом лица. Пожилой мужчина с гладкой смуглой кожей и темной бородой, поросшей сединой, рукава рубашки закатаны, руки скрещены, он спит в кресле. Лорд Блэквуд. Рядом с ним — Закари, его очки надвинуты на лоб, он смотрит в чашку с кофе в левой руке. Теодора спит, положив голову ему на колени, ее волосы серебрятся на темно-зеленой шерсти его брюк, а правая рука Закари ласкает пряди в его пальцах.