Чтение онлайн

– Полагаю нежелательным дробить наши силы, - сказал на совещании командиров Валерьян Николаевич.

– Чего дробить?
– удивился комиссар Шаховской.

– Наши силы, - объяснил Валерьян Николаевич.- Отремонтируемся, и все вместе двинемся дальше.

– Контрреволюция, - ответил Шаховской.

– Но ведь нас могут разбить по частям!
– Голос Валерьяна Николаевича слаб и неуверен. Как объяснить стратегическую аксиому?

– Ни по каким частям не побьют. Бить некому.

Что они, шлюпками, что ли, нас покроют? Без дураков! Завтра выйдем!

10

"Достойный" вышел на рассвете. Один и без провожающих гудков из обугленной Казани в мутное утро, тонкий дождь и серую путаную Волгу.

Но оттого, что вышли своими машинами, от сильного их пульса, от низкого рева вентиляторов и мелкой дрожи железной палубы веселее дышалось, и веселье было на всех лицах, от канцелярии, что над винтами, и до подшкиперской, что в самом носу. Но на мостике оно кончалось.

Волжский лоцман разводил руками и тряс блестящей черной бородой.

– Объяснить, пожалуй, не объясню, а сам проведу куда хочешь.

Валерьян Николаевич пожал плечами. Пускай ведет- на нем вся ответственность.

– Федорчук, передайте штурвал лоцману.

– Не дело, - в сторону сказал комиссар.

Рулевой Федорчук взглянул на комиссара, потом на командира. Снял одну руку со штурвала и почесал затылок. Потом снял обе и уступил свое место лоцману.

В первый раз управляться на миноносце лучше в открытом море, не ближе десяти миль от берегов, камней и посторонних предметов.

"Достойный" сразу рыскнул вправо, а потом от круто переложенного руля бросился на встречный пароход. Рулевой оторвал лоцмана от штурвала и змеей провел миноносец по борту насмерть перепуганного встречного.

– До чего верткий!
– удивился лоцман. И для успокоения, погладив бороду, прибавил: - Ишь, сука!

Пошли по указаниям лоцмана и два раза садились на мель. Лоцман не умел объяснять.

После второй посадки снимались два с половиной часа. Дальше шли, советуясь с лоцманом, с картой и друг с другом. Шли малыми ходами с лотовым на баке и сели в третий раз, но некрепко.

Лил ровный холодный дождь, от которого вода шла оспинами, а неподвижное лицо командира казалось еще бледней. Он жалел, что пошел на Волгу, что избрал неспокойную профессию и что не вовремя родился.

Комиссар, стиснув зубы и сжав кулаки, чтобы согреться, тоже жалел, что Валерьян Николаевич пошел на Волгу.

Берега постепенно темнели, и вода стала почти черной. Дальше идти безрассудно. Приставать?

– Нету пристаней, - сказал лоцман.-А берега здесь вовсе плохие Никак нельзя под них становиться.

Отдали якорь, развернулись кормой по течению и ушли вниз спать.

Проснулись иа мели. Винтами

и всем корпусом до второй кочегарки. Пробовали вытянуться на якоре, но якорь не удержался и сам приполз на борт. Поганый грунт.

– Вахтенные, товарищ комиссар, вахтенные, - говорил командир.
– У нас на случай дрейфа была спущена балластина. Если линь вперед смотрит - значит, дрейфует. Чего проще? А они проспали.

Комиссар молчал.

– Не было здесь переката!
– горячился лоцман.- Я тебе говорю, не было! Мне лучше знать! Разве я стал бы над перекатом?

Комиссар продолжал молчать.

Спустили шлюпку и обследовали банку. Она шла поперек течения и кончалась сразу за миноносцем. Грунт - ил и камни. Глубины неровные.

Работали в шлюпках под тем же дождем, слепившим глаза и холодными струйками заползавшим под жесткие, рыбой пахнувшие дождевики. С трудом держались на сильном течении.

– Под левым винтом мягкий грунт, - вернувшись на мостик, доложил Сейберт.
– Если левой дать "полный назад", промоемся и можем сползти.

– Рискованно, - подумав, ответил командир.
– А впрочем...
– И пошел к машинному телеграфу, но резко остановился. Комиссар сам взялся за левую ручку и рванул ее на "полный назад".

Никто, кроме командира, когда он на мостике, не смеет трогать машинный телеграф. Значит, он больше не командир

Миноносец сильно задрожал, и было непонятно: идет ли он назад или стоит на месте. Вода крупными бурыми пузырями бурлила против течения. Потом нос постепенно стал уваливаться влево. Сошли...

Валерьян Николаевич вытянул руку вперед и пошел к трапу. Шел опустив голову и медленно, как слепой. Тяжело уходить со своего мостика.

– Куда?
– спросил комиссар.

– Вниз...
– Хотел промолчать, но вдруг не выдержал:- Здесь я больше не нужен. Вы сами вступили в командование. Мне...

– Останешься, - срезал комиссар, - а будет саботаж - ликвидирую.
– И руку положил на кобуру.

Валерьян Николаевич побелел. Это конец, но лучше кончать сразу. Солдату не пристало бояться пули. Подчиниться теперь нельзя - это хуже смерти.

Последним усилием воли рванулся к трапу, но почему-то повернулся и неожиданно для самого себя оказался у ящика для карт.

11

Механик Лев Павлинович Зайцев никогда не ощущал литературной нарочитости своего имени. Он был совершенно лишен воображения. Сейберт звал его Тигром Фазановичем Кроликовым, но даже это на него не действовало.

Тем не менее он на события реагировал и по приходе в Симбирск крепко задумался. Командир с комиссаром с утра ушли на берег, и к трем часам дня механик додумал свою мысль до конца.