Не вея ветром, в часе золотомРодиться князем изумрудных рифовИль псалмопевцем, в чьем венке простомНе роза – нет! – но перья мертвых грифов,Еще трепещущие от истом.Раздвинув куст, увидев за кустомНедвижный рай и кончив труд сизифов,Уснуть навеки, ни одним листомНе вея…О, мудрость ранняя в саду пустом!О, ветр Гилеи, вдохновитель скифов!О,
веер каменный, о, тлен лекифов!Забудусь ли, забуду ли о том,Что говорю, безумный хризостом,Неве я?
В.А. Вертер-Жуковой
Сонет-акростих
Ваш трубадур – крикун, ваш верный шут – повеса.(Ах, пестрота измен – что пестрота колен!)Ваш тигр, сломавши клеть, бежал в глубины леса,Единственный ваш раб – арап – клянет свой плен.Разуверения? – нашептыванья беса!Тревожные крыла – и в лилиях явленЕдва заметный крест… О узкая принцесса,Разгневанная мной, вы золотей Малэн!Желтели небеса и умолкали травы,Утрело, может быть, впервые для меня,Когда я увидал – о, свежие оправыОчнувшихся дерев! о, златовестье дня! –Ваш флорентийский плащ, летящий к небосклону,Аграф трехлилийный и тонкую корону.
Матери
Сонет-акростих
Так строги вы к моей веселой славе,Единственная! Разве Велиар,Отвергший всех на Босховом конклаве,Фуметой всуе увенчал мой дар?Иль это страх, что новый Клавдий-Флавий,Любитель Велиаровых тиар,Иезавелью обречется лаве –Испытаннейшей из загробных кар?Люблю в преддверье первого СезамаИграть в слова, их вероломный друг,Всегда готовый к вам вернуться, мама,Шагнуть назад, в недавний детский круг,И вновь изведать чистого бальзама –Целебной ласки ваших тихих рук.
Николаю Бурлюку
Сонет-акростих
Не тонким золотом МириныИзнежен дальний посох твой:Кизил Геракла, волчий вой –О, строй лесной! о, путь старинный!Легка заря, и в лог звериный,Апостольски шурша травой,Юней, живей воды живойБолотные восходят крины.Усыновись, пришлец! Давно льРучьиные тебе лилеи?Лукавый моховой король,Ютясь, поникнет в гоноболь,Когда цветущий жезл ГилеиУзнает северную боль…
Давиду Бурлюку
Сродни и скифу и ашантию,Гилеец в модном котелке,Свою тропическую мантиюТы плещешь в сини, вдалеке.Не
полосатый это парус ли,Плясавший некогда рябо,Прорвавшись в мюнхенские зарослиНа пьяном корабле Рембо?Несомый по морю и по лесуЧетырехмерною рекой,Не к третьему ль земному полюсуТы правишь легкою рукой?Проплыл – и таешь в млечной темени,Заклятья верные шепча:Сквозь котелок встают на темениПророческие два луча.
Николаю Кульбину
Сонет-акростих
Наперсник трав, сутулый лесопытИскусно лжет, ища себе опоры:Коричневый топаз его копытОправлен кем-то в лекарские шпоры.Лужайка фавнов; скорбно предстоитАреопагу равных скоровзорый:«Южнее Пса до времени сокрытКанун звезды, с которой вел я споры».Умолк и ждет и знает, что едваЛь поверят фавны правде календарной…Бессмертие – удел неблагодарный,И тяжела оранжевая даль,Но он, кусая стебель в позолоте,Уже вздыхает о солнцевороте.
Люди в пейзаже
Александре Экстер
I
Долгие о грусти ступаем стрелой. Желудеют по канаусовым яблоням, в пепел оливковых запятых, узкие совы. Черным об опочивших поцелуях медом пуст осьмигранник и коричневыми газетные астры. Но тихие. Ах, милый поэт, здесь любятся не безвременьем, а к развеянным облакам! Это правда: я уже сказал. И еще более долгие, опепленные былым, гиацинтофоры декабря.
II
Уже изогнувшись, павлиньими по-елочному звездами, теряясь хрустящие в ширь. По-иному бледные, залегшие спины – в ряды! в ряды! в ряды! – ощериваясь умерщвленным виноградом. Поэтам и не провинциальным голубое. Все плечо в мелу и двух пуговиц. Лайковым щитом – и о тонких и легких пальцах на веки, на клавиши. Ну, смотри: голубые о холоде стога и – спинами! спинами! спинами! – лунной плевой оголубевшие тополя. Я не знал: тяжело голубое на клавишах век!
III
Глазами, заплеванными верблюжьим морем собственных хижин – правоверное о цвете и даже известковых лебедях единодушие моря, стен и глаз! Слишком быстро зимующий рыбак Белерофонтом. И не надо. И овальными – о гимназический орнамент! – веерами по мутно-серебряному ветлы, и вдоль нас короткий усердный уродец, пиками вникающий по льду, и другой, удлиняющий нос в бесплодную прорубь. Полутораглазый по реке, будем сегодня шептунами гилейских камышей!
