Чтение онлайн

И я стал размышлять также, ведь мысли воспламеняются словно порох — от самой ничтожной искры. Нескольких слов Павана было достаточно, чтобы пробудить целый рой новых идей в моем мозгу, и на мгновение я был словно ослеплен внезапно охватившим меня ужасом: мне отчетливо представилась картина злодейства, которого я никак не мог подозревать. Мне припомнились сопротивление Мирнуа и горячая настойчивость монаха; я вспомнил суровое предостережение, сделанное Безером мадам де Паван, когда он сказал, что для нее будет лучше оставаться в доме Мирнуа; оживление на улицах, безмолвные люди, спешившие в разных направлениях, признаки близкой борьбы… Какой контраст все это представляло с тишиной и явной безопасностью

дома Мирнуа!

Я быстро спросил Павана, в каком часу он был арестован.

— За час до полуночи, — отвечал он.

— В таком случае, вы ничего не знаете о том, что делается? — быстро сообразил я. — Даже теперь, когда мы теряем здесь время… Но слушайте же…

И второпях, путаясь и сбиваясь в судорожном волнении, я рассказал ему все, что я заметил на улицах, а также о слышанных мною намеках. Показал я ему и значки на платье, которыми снабдила меня мадам д'О.

Его поведение в конце моего короткого рассказа навело на меня еще пущий ужас. Он силой потащил меня к одному из ближайших окон, в котором незадолго перед тем появился свет.

— Кольцо! — воскликнул он. — Скорее покажите мне кольцо! Чье оно?

Он поднял мою руку к слабому свету, чтобы разглядеть кольцо. Это был тяжелый золотой перстень с печатью, отличавшейся одной особенностью: у нее было две грани. На одной была вырезана буква «Н» с короной наверху, на другой — орел с распростертыми крыльями.

Паван отпустил мою руку и прислонился к стене, совершенно подавленный отчаянием.

— Это кольцо герцога Гиза, — пробормотал он. — Это орел Лорени.

— А! — воскликнул я, получив внезапное объяснение чудесам.

Герцог был тогда, как и впоследствии, идолом парижан, и я понял, почему городская стража оказывала мне такое почтение: они приняли меня за доверенное лицо, посланное герцогом. Но более я ничего не мог понимать и предвидеть. Паван же понял и увидел все. Он проговорил с горечью:

— Теперь нам — гугенотам, осталась только последняя молитва. Это наш смертный приговор. К завтрашнему вечеру, юноша, в Париже не останется ни одного. Гизу нужно отомстить за смерть своего отца, и эти проклятые парижские волки готовы сделать все, что он прикажет. Барон де Рони предупреждал нас об этом слово в слово. Если бы только Бог вразумил нас послушать его совета!

— Стойте! — вскричал я, ибо в своих чудовищных предположениях он зашел слишком далеко, превосходя мои худшие опасения, хотя, отчасти и аналогичные высказанным, но, на мой взгляд, лишенным достаточных оснований. — Но король… король не допустит этого, мсье де Паван!

— Мальчик, ты слеп! — прибавил он с нетерпением, потому что теперь он ясно видел все, а я, по-прежнему — ничего. — Мы только что покинули капитана герцога Анжу — приверженца брата короля, заметьте это! И он, он повиновался герцогскому кольцу! Герцогу сегодня предоставлен полный простор, а он ненавидит нас. А река? Отчего нам не позволяют переправляться на ту сторону? Король! Да он погубит нас или уже погубил. Он предал нас своему брату и Гизам. Va chasser I'Idole! — Во второй раз мне приходилось слышать эту странную фразу, и лишь потом я узнал, что она была анаграммой имени короля: Charle de Valois, и служила паролем у гугенотов. — Va chasser I'Idole предал нас! Я помню слово в слово то, что он сказал адмиралу: «Теперь мы заманили вас сюда и не отпустим так легко!». О, предатель! Низкий предатель!

Он прислонился к стене, убитый этим ужасным открытием и совсем обессиленный ожиданием близкой опасности. Вообще, как мне казалось, это был нерешительный человек, хотя и несомненной храбрости, но более он подходил для ученых занятий, чем для бранного дела, и теперь совсем предался отчаянию. Может быть причиной этого была мысль о жене, а может

быть на него повлияли те треволнения, которые он уже испытал, и неожиданное открытие предстоящих кошмаров. Во всяком случае, я первый пришел в себя, 6 моим первым движением было разорвать надвое бывший у меня в сумке белый платок: из одной половины я сделал перевязь на его рукаве, другую прикрепил на его шляпу, в виде грубого подобия креста, что я имел на себе.

Ясно, что я уже не вполне доверял словам мадам д'О. Правда, я еще не убедился окончательно в ее вине, но уже сомневался в ее искренности. «Не носите их по возвращении», — сказала она мне, и это было странно, хотя я и не мог представить ее одной из тех сирен, от которых нас предостерегал отец Пьер, пересказывая древних поэтов. Но сомнение зародилось во мне, хотя я и содрогался при мысли об этом возможном предательстве. Ее дружба с этим отвратительным монахом, се стремление добиться возвращения домой Павана, ее старания увести туда свою сестру, где она, находясь в доме известного гугенота, подвергалась наибольшей опасности, — все это приводило меня к одному выводу, до того жуткому, что при всех сомнениях и колебаниях, я не хотел остановиться на нем и всеми силами старался избавиться от этой мысли, неотступно сверлившей мозг.

Все это промелькнуло в моем уме за то время, пока я прикреплял белые значки к одежде Павана. Я не терял времени: после высказанных им догадок, каждая минута казалась мне драгоценной. Я укорял себя, что забыл на время главную цель, которая привела нас сюда, а именно — спасение жениха Катерины. Теперь почти не оставалось надежды, что мы успеем предупредить его вовремя, благодаря несчастной ошибке. Если опасения моего товарища были основательны, Луи должен был погибнуть в общем избиении гугенотов прежде, чем мы успеем разыскать его. Даже и в противном случае, мало оставалось надежды: Безер не станет медлить со мщением. Я знал его достаточно для такого суждения. Гиз еще мог пощадить своего врага, но Видам — никогда. Он, правда, предостерег мадам де Паван, но после такого необычайного для него поступка, воплощенный в нем дьявол заговорит еще сильнее и будет искать новой жертвы, как голодный зверь.

Я взглянул на узкую полоску неба, видневшуюся между домами: заря была уже близко. Едва оставалось полчаса до рассвета, хотя внизу, в этих узких улицах, царил еще мрак. Да, наступало ясное, радостное утро, и в городе было совсем тихо; не слышно было ни одного звука, изобличавшего какую-нибудь борьбу или волнение. «Без сомнения, — думал я, — Паван ошибся. Или заговора вовсе не существовало, что было вероятнее всего, или его оставили, или может быть…» Что это — крик? Нет, пистолетный выстрел! Короткий сухой, зловещий звук раздался в тишине ночи. Это было где-то поблизости от нас, и я замер.

— Где это? — воскликнул я, оглядываясь кругом.

— Недалеко от нас, близ Лувра, — отвечал Паван, прислушиваясь. — Смотрите, смотрите! О, Боже! — с отчаянием прибавил он. — Да это сигнал!

Да, это был сигнал. Раз, два, три… Прежде, чем я успел сосчитать сколько, стали загораться, словно зажженные одною рукой, огни в окнах тех девяти или десяти домов, что были расположены в небольшой улочке, где находились и мы. Прежде, чем я успел спросить своего спутника, что это обозначало; прежде, чем мы успели обменяться хоть словом или двинуться с места; прежде чем мы успели сообразить, что нам делать, — над самыми нашими головами раздался страшный резкий удар, и, точно раскачиваемый руками обезумевшего от ярости, загудел большой колокол. Густые звуки его разнеслись в пространстве; они опрокинулись с такою силой на спящий город, что, казалось, самый воздух заколебался, а дома дрогнули. В одно мгновение тихая летняя ночь превратилась в ад.