Воин

Девочка беспокойно пошевелилась во сне, маленькая ручка высунулась из-под шерстяного одеяла, как бы желая отогнать что-то скребущееся, крадущееся, шепчущее в темноте.

Звуки становились все громче, так что когда малышка окончательно проснулась, то не смогла понять, откуда они доносятся. Несколько томительных мгновений она вслушивалась, стараясь унять бешено колотящееся сердце.

Даже спокойное дыхание родителей, спящих на своей постели у другой стены хижины, и дружное сопение и вздохи четырех братьев

и сестер не успокаивали.

Вчера ей приснился плохой сон, и она с криком проснулась, рассердив всех вокруг. Поэтому сейчас девочка прикусила губу, говоря себе, что должна быть храброй.

Но это был уже не сон. Страшные твари снаружи — она чувствовала, что их там много — стали реальными. Стены родного дома, тонкие и непрочные, не могли защитить от них. Нечто огромное и страшное подкрадывалось, припадая к земле и готовясь к прыжку.

Девочка сдалась и позвала мать. Но вместо успокаивающего полусонного ворчания ей ответили грубые крики снаружи. Мать вскочила, бросившись к детям, еще до того, как отец успел добежать до дверей. Она выхватила девочку из кровати, и та, испуганно прижимаясь к ней, залилась слезами. Ребенок понял, что отец побежал за топором, лежащим в дровах.

Отсветы огня от горящей тростниковой крыши играли на его спине. С криком он вбежал назад, одной рукой держа перед собой топор. Другая рука была согнута и дергалась резкими болезненными толчками, как крыло у сбитой на лету утки. За ним в дом ворвались два человека с мечами в руках. Один из них размахивал факелом, отбрасывавшим неровные блики на его страшное размалеванное лицо. Он пронзительно крикнул и споткнулся, когда отец взмахнул топором. Другой ударил отца мечом. Что было дальше, девочка не видела — мать выронила ее, и она, упав, сильно ударилась об пол.

Встав на корточки, девочка увидела, что мать лежит, хрипя — она никогда еще не слышала такого хрипа. И, что самое страшное, по груди у матери расплывается большое пятно. Девочка знала, что это кровь — она видела, как убивают животных, но ей никогда не приходило в голову, что такое может случиться с матерью. От ужаса слезы высохли. Увидев, что к ней потянулась чья-то рука, девочка отпрыгнула с быстротой дикой кошки. Прежде чем рука смогла схватить ее, она уже проскользнула мимо забрызганных кровью ног и выскочила за дверь. Ее остановил отчаянный крик, но это кричал не мужчина — она узнала голоса братьев и сестер.

Охваченная ужасом, девочка метнулась обратно, зная только одно: ей надо быть со своими родными. Она с разбегу налетела на ноги мужчины, стоящего к ней спиной. Дети лежали на полу, они уже не кричали и не шевелились. Почему-то малышка поняла, что это навсегда. Отец глухо стонал, а мать пыталась приподняться с пола.

Девочка собрала все свои силы и ударила мужчину.

Воин завопил, схватил ее за руку и потащил вверх, все выше и выше, поднимая к своему ужасному раскрашенному лицу. Глядя в его глаза, она видела только свое крохотное, не больше мухи, отражение. Потом он поднял меч, красный и сверкающий, зловеще блеснувший в свете горящей хижины.

С рычанием

ворвался второй воин и быстро схватил его за руку. Мужчина поставил ребенка на пол.

Девочка подумала, что ее собираются отпустить к матери, и, как только ноги коснулись земляного пола, попыталась отбежать к ней. Но воин не ослабил свою хватку.

Мать приподнялась на локте, другой рукой хватая воздух, и попыталась дотянуться до девочки. Она выдохнула ее имя и снова опустилась на землю. Из ее горла вырвался звук, похожий на треск ломающегося льда. Потом послышался хриплый вздох, за которым, девочка знала, уже не будет ничего.

Широко, до боли, открыв рот, девочка пронзительно закричала. Грубые руки потащили ее к выходу. Вся деревня пылала, превращая ночь в день. У девочки не было сил сопротивляться. Ее подняли с земли и бросили в корзину, висящую на боку у мула. Там уже были три ребенка, затравленные, испуганные и несчастные. Девочка оцепенела, почти не осознавая их присутствия. Она даже не чувствовала, как крошечные ручки и ножки проваливаются в щели грубо сплетенной корзины, обдираясь о ее прутья. В корзину кинули еще одного ребенка, и крышка захлопнулась.

Щелкнул кнут. Мул вздрогнул и двинулся вперед. Девочка обернулась на горящую деревню. Хижины пылали, съеживаясь, выбрасывая высоко в небо фонтаны искр, постепенно заволакиваясь дымом и исчезая в темноте.

Она уже не могла бы сказать, какая из них была ее домом.

Серебряное лезвие рассвета прорезало сплошную завесу облаков, приоткрыв горизонт. Гэн дрожал, стараясь вжаться в каменистую вершину холма. Казалось, пробивающийся свет принес еще больший холод, помогая ветру находить прорехи в его меховой одежде, пробираться внутрь и леденить тело.

Но на душе у Гэна все равно было радостно.

Лагерь мог жить обычной жизнью — ночные дозорные службу знали, и это была истинная правда. Хотя нельзя сказать, что исполняли ее с удовольствием из-за одиночества и лишений, с которыми приходится мириться ночному дозорному. Но Гэн привык. Уже давно он убедил себя, что одиночество дает ему возможность размышлять и наблюдать. Более того, в глубине души юноша наслаждался ответственностью и острым чувством опасности, понимая, что враги используют малейшую его оплошность.

Первые лучи восходящего солнца разбудили новый день, и Гэн приподнялся, чтобы осенить себя Тройным Знаком — ритуал, принятый в его племени, — сначала коснувшись правой рукой лба, а потом слева и справа от сердца. Беззвучно он прошептал привычные слова:

— Приветствую Тебя, Единого в Двух Лицах, и Отца Вездесущего.

Осторожно спускаясь с гребня, он все еще пригибался к земле. Одной рукой Гэн держал лук, а другой придерживал меч на поясе, стараясь производить как можно меньше шума. Сбежав с холма, Гэн опустил оружие, сбросил меховую куртку и штаны и с наслаждением потянулся.